2014 год № 5
H X M

Публикации

Подписаться на публикации

Наши партнеры

2014 год № 5 Печать E-mail

Юрий АРБЕКОВ. Кремнистый путь, новеллы о жизни писателя и его окружении

Вячеслав СУКАЧЁВ. Крис и Карма, роман, Книга I Роковая охота

Александр ВИН. Три рассказа, дебют

Жанна РАЙГОРОДСКАЯ. Дневник банановца, маленькая повесть

 

 


 

 

К 200-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова

 


Юрий АРБЕКОВ

Кремнистый путь

Новеллы о жизни поэта и его окружении

 

«ПАРУС»


Дальняя дорога — это всегда большие хлопоты. Из Москвы в Петербург собирались, как на Крайний Север.
— Жар костей не ломит! — говорила Елизавета Алексеевна, давая указания Андрею Соколову, и бедный камердинер набивал дорожные чемоданы далеко не летними вещами, хотя выезжали в конце июля. — Не на Кавказ едем — за Полярную черту!
Проехали, однако, и Тверь, и Новгород — жара все та же, как в Белокаменной, и сам град Петра не поджидал их морозами, наоборот. По столице сновали сплошь открытые экипажи, люди гуляли в белых одеждах, дамы укрывались от солнца легкими зонтиками, чувствовался особый лоск летней европейской столицы.
— Ну вот мы и в Питере, Мишель, — говорила бабушка, вдыхая особый приморский запах с Финского залива. — Я прошу тебя, милый: все, что было в Москве, там и оставим, а здесь, в столице, ты должен быть первым! Первым юнкером, первым корнетом, первым офицером, наконец!
Внук усмехнулся, понимая, что имеет в виду бабуля. Обучаясь в благородном пансионе Московского университета, он невольно оказался в числе тех «шалопаев», которые так неприятно поразили императора Николая. В марте 1830-го тот появился в пансионе без предупреждения, практически без свиты, его встретил лишь старый сторож… «Захотел явиться Аль Рашидом!» — шептались потом педагоги.
Была перемена, царь оказался в бушующей толпе пансионеров, многие из которых никогда не видели Государя в лицо и носились, едва не сбивая его с ног.
Николай был крайне поражен вольными порядками в пансионе, и указом Сената тот был преобразован всего лишь в гимназию… Летом 1832 студент Михаил Лермонтов подал прошение об увольнении из Московского университета: отныне его путь лежит в Санкт-Петербург, в Школу юнкеров, его мечта — Гусарский полк. «В семнадцать лет пора! — внушала бабушка. — Настоящий мужчина обязан носить военную форму, пусть это будет для начала и скромный мундир вольноопределяющегося унтер-офицера».
Но это позже, а пока и бабушка, и внук жадно впитывали в себя северную столицу и ее окрестности.
— Завтра едем в Петергоф, — сказала Елизавета Алексеевна, и Мишель вспомнил все, что он слышал еще в Москве о славном дворце Петра на побережье Финского залива.
И вот нарядная коляска с парой сытых лошадей катит их из Петербурга в неведомый сказочный замок, каким рисуется подростку Петергоф. Дорога ныряет между зарослями деревьев, слева сквозь зелень видна желтеющая нива, а справа… Справа что-то необычное, ярко-синее мелькает меж стволов, их все меньше, а синева ярче, шире, дорога вырывается на косогор, беспощадно светит солнце, под ним — небо, а еще ниже — бескрайняя, до горизонта — гладь моря!
Мишель подавлен, обезоружен, восхищен! Он первый раз увидел эту ширь, да во всей ее красе. Справа от дороги до самого моря вздымались желтые дюны, они напоминали песчаные волны, но подлинные, морские, казались гладкими, как синее стекло.
— Бриз! — сказал кучер из местных. — Повезло вам, барыня: ветра нет... Красота!
— Бывает хуже? — спросила Елизавета Алексеевна.
— О-о! Вот погодите: осень придет, такое здесь начнется — не приведи Господь! Что ни день — то шторм, то буря! Волны серые, тучи серые, дождик хлыщет… Не дай Бог… А вам повезло!
«Надбавить просит за хорошую погоду, — усмехнулась Елизавета Алексеевна. — А попади мы в дождь, и за него спросил бы надбавку! Столичный кучер — тот еще жох!»
Мишель впитывал в себя все: и морскую синеву, и яркое солнце, и разговоры бабки с кучером. Вот подул с неба легкий ветерок, качнулась синяя гладь, по всей поверхности моря — белые гребешки волн, вот показался вдали такой же белый парус, чайки кричали над морем — все примечала, все прятала в глубь памяти восторженная душа подростка.
В Петергофе было многое из того, чем не может не восхищаться впервые прибывший сюда, но почему-то ни дворцы, ни фонтаны не заменили того восторга, что вызвало море.
На обратном пути бабушка пыталась разговорить внука, но тот ушел в себя, замкнулся, и она махнула рукой: с ним это часто бывало.
А вечером, когда он пришел поцеловать бабулю на ночь, в руках Мишеля она увидела заветную тетрадь в замшевом переплете: сама подарила, чтобы внук заносил в нее дневные записи — в жизни пригодятся.
— Мадам, позвольте?.. Короткие наброски…
— Ну прочти, — разрешила она. — Я люблю твои байки.
Мишель раскрыл тетрадь на середине, предупредил:
— Прошу не смеяться, бабуля. Они еще очень свежи, без шлифовки.
И стал читать:

Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом,
Что ищет он в краю далеком?
Что кинул он в краю родном?

Она удивилась:
— Это ты про море?!
— Ну да… Не дописал еще. Завтра покажу, что получится.
Он свернул тетрадь, чмокнул бабушку в щеку и ушел на свою половину. А она лежала, не в силах понять: когда этот постреленок сумел придумать свой стишок? Весь день был на ее глазах…
Потом вспомнила, как молчал он на обратном пути, замкнулся. «Вот когда сочинял, на ходу! — поняла Елизавета Алексеевна. — А стишок забавный. Пусть пишет, ничего. Гусары часто этим развлекаются, того же Давыдова взять. И гусар из самых славных, в сорок лет генерал, и все девицы просят на балах: «Подпишите стишок в альбом, Денис Васильевич!»
Повернулась на другой бок, перекрестилась и уснула.
А Мишель еще долго сидел за столом под горящей свечой, дописывал и шлифовал свой стих. Через неделю отправил его в Москву на имя своего верного друга — Машеньки Лопухиной. Младшую сестру ее, Вареньку, любил безмерно, а стихи посылал старшей: ее строгие оценки были особенно дороги ему.
Так родилось окончание славных строк:

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой,
А он, мятежный, ищет бури,
Как будто в буре есть покой.

 

ГАУПТВАХТА

Андрей Иванович не шибко жаловал Петербург зимой. Иное дело Москва, где жили они последние годы, а еще лучше родные Тарханы. Вот где зима так зима! И подморозит, как положено, и воздух ядреный, и лошадям легко! Летят сани с подрезами — только свист стоит!
А в столице то шибко завернет мороз, то оттает средь зимы; потянет с Финского залива этакая гниль — не знаешь, во что запрягать. В колеса рано, а сани по голой мостовой скрипят так, что зубы сводит. Коней жалко.
Так думал Андрей Соколов, поглядывая в окно слякотным февральским днем 1837 года. Хозяин убежал чуть свет, сказал, что недалеко. Дядька прибрался, принес из ресторации обед, но барчук и к полудню не появился, и к вечеру ближе его не видать…
— Нет на вас бабки! — ворчал камердинер. — Она не посмотрит, что вы корнет лейб-гвардии гусарского полка, пропесочит по первое число! Ишь, моду взяли какую!..
В это время в прихожей послышались шаги, камердинер радостно распахнул дверь — нет, на пороге стоял не Мишель, а двоюродный дядя его Алеша Столыпин — такой же шалопай, как наш, но тоже славный малый.
— Ты дома, Андрей?.. Барина ждешь? — спросил дядя, который был на пару лет моложе племянника; в деревне такое бывает, когда детей много: уже и старших обженили, у них своя детвора, а мать с отцом все плодятся, как зайцы!
— Жду, Алексей Аркадьевич. А он разве не с вами?..
Юный дядька помолчал. По-чудному как-то зовет его Мишель: Монго, как собаку. Но при всем том нет лучше друзей, чем племянник с дядей, с полуслова понимают они друг друга, всегда готовы прийти на помощь…
— Когда ушел Мишель, помнишь? — спросил Монго вместо ответа.
— Утром, барин. Всю ночь писал что-то, потом схватился, убежал — и нет его. Обедать не приходил…
— А ты готовил?.. Ну-ка? — дядя открыл крышку котелка и понюхал. — Пахнет славно!
— Отобедаешь, Алексей Аркадьевич?..
В отдельных случаях, без посторонних, камердинер называл товарищей Мишеля по имени и на «ты», — все они были ему как дети, по возрасту вдвое младше.
— Я — нет, а барину своему снесешь.
— Куда? — не понял Соколов.
— В тюрьму, Андрей Иванович. В тюрьму!
Старому дядьке показалось, что его хватили половником по голове: слова «Мишель» и «тюрьма» казались несовместимыми друг с другом.
— За что?!! — спросил он с глубоким смятением.
— Да так… Ты о Пушкине слыхал?
Пушкин жил неподалеку, на Мойке; третий день там творилось нечто невообразимое: возле дома в молчании толпился народ, мостовую перед домом забросали соломой, чтобы не стучали копыта проезжающих лошадей…
— Как же?.. Сказывают, помер болезный? — спросил Андрей.
— Помер, — глубоко вздохнул Монго.
— Царствие ему небесное! — перекрестился богомольный крестьянин, но связь между смертью одного и арестом второго не понял. — А барин-то мой — что?
Столыпин поднял палец, сказал со значением:
— А барин твой великий стих написал — «Смерть поэта» называется. Вот его и… того — на цугундер!
Андрей не мог поверить: шутит барин или нет?
— За стих?!.. Рази за это сажают?
Монго усмехнулся.
— Стих стиху рознь, Андрей Иваныч. Этот против шерсти; по всему Питеру, по всей России разошелся!.. — Потом вскочил решительно. — Хватит болтать! Одевайся, бери котелок, вина бутыль — и марш! Арестанта кормить надо.
Камердинер ожил, как полковой конь при звуке трубы, накинул на себя старую шубу — подарок Мишеля, шапку, калоши… А в голове одно вертелось: как там барчук, что с ним?
— Так что же он — в пересыльной или как?
Монго усмехнулся.
— Эк, куда хватил! Он все же офицер, а не бандит с большой дороги. В Главном штабе сидит — на гауптвахте.
— Были вы у него?
— Кто ж меня пустит, чудак-человек?! К арестованному офицеру допускают только камердинера с едой. Понял наконец, зачем я тебя везу?
— Понял, батюшка…
— Веселей шевелись! — внизу кони ждут. Поедешь как барин! — улыбнулся Алексей.
— Век бы этак не ездить! — отвечал Соколов, и вдруг острая мысль пронзила его: надо же доложить! — А что я барыне скажу?!
— Я т-тебе скажу! — Монго показал ему увесистый кулак, но тут же понял, что зря: дядька — человек подневольный. — Погоди, старик: сами все разведаем, узнаем, потом вместе доложим.

Гауптвахтой Главного штаба служила комната на верхнем этаже, в которой сегодня содержался лишь один заключенный: корнет лейб-гвардии гусарского полка Михайло Лермонтов. Но, невзирая на малочисленность преступников, охрана осуществлялась по всем правилам: один часовой похаживал во дворе, под окнами, двое стояли возле двери.
Не доходя до нее, Столыпин придержал камердинера.
— Ну вот мы и на месте. Дальше ты пойдешь один, Андрей Иванович, меня не пустят. Да смотри: хлеб отдай как есть — завернутым в бумагу!
Слуга вздохнул:
— О, господи, ну что хлеб?! Ведь он ребенок еще, ему бы что послаще…
— Скажи Мишелю, что безе с шампанским гусара на свободе ждут, а тюрьма иное. Тюрьма есть труд, ее одолеет достойный! Ступай, да не забудь при этом глядеть на тюремщиков весело, глаза не пряча. Никто не должен догадаться, что ты запретное несешь!
Андрей испуганно перекрестился.
— Не знаю, о чем говоришь, барин, но пропаду я с вами ни за понюшку табака! — и ушел.
Неприметно, чтоб не увидела охрана, осенил себя мелким крестом и Монго. Была хитрость, которую они с Мишелем узнали, прочтя английский роман про флибустьеров. Эти ловкие ребята так обводили вокруг пальца своих стражников — англицких.
— Будем надеяться, что русские тюремщики не читают английские романы, — усмехнулся про себя Алеша Столыпин.
Несмотря ни на что, он искренне гордился своим племянником и другом. Та слава, что обрушилась на Лермонтова в эти дни, ей-богу, стоила гауптвахты! Панаев говорил, что «Смерть поэта» переписывается всеми, в тысячах списков, люди выучивают стих наизусть!.. Гляди сегодня Пушкин с неба, он не нашел бы поклонника преданнее, чем Лермонтов… И, кто знает, не второй ли Пушкин сидит сегодня в каземате Главного штаба?
Пока он размышлял подобным образом, показался Андрей Соколов.
— Ну что, брат? Пропустили?
— Пропустили, барин. Каравай разломили пополам, ироды, но ничего внутри не нашли, отдали обратно.
— Что Мишель?
— Бодр и весел! Смеется даже. «Тюрьма, говорит, это лучшее место для одиночества. Ни назойливых друзей, ни кредиторов…»
Монго весело рассмеялся:
— Ай, браво, Лермонтов! Ай, да Мишель! Узнаю гусара! — потом спросил серьезно: — Что же он? Передал что-нибудь?
Андрей Иванович обиделся:
— Издеваетесь, барин? Что он может передать из застенков? Вот котелок да остатки хлеба…
— В бумаге?
— Да…
— Сюда давай! — Столыпин достал из котелка мятые листы, развернул их, просмотрел на свет. — Да вот же!
На серой невзрачной бумаге виднелись строки, написанные темными чернилами — так казалось на первый взгляд.
— «Желание», — прочитал Монго, оглянулся по сторонам, увидел, что никто не обращает на них внимание, и принялся читать дальше:

Отворите мне темницу,
Дайте мне сиянье дня,
Черноглазую девицу,
Черногривого коня…
Но окно тюрьмы высоко,
Дверь тяжелая с замком,
Черноокая далеко,
В пышном тереме своем…
Только слышно: за дверями
Звучно-мерными шагами
Ходит в тишине ночной
Безответный часовой.

Гусар подмигнул дядьке:
— Ну, старина? Теперь ты понял, какую службу сослужил?.. — Понизил голос и продолжал: — Это мы с твоим барином придумали такое: вино смешать с печною сажей — получаются чернила, а заточенная спичка служит пером… Да бумага, которую ты носишь…
— Хитро, барин!
— Есть еще добрые люди! Пока Мишель в тюрьме, цензурный комитет разрешил выход в свет его «Бородина»!
Соколов кивнул. Нерастраченная память камердинера, свежая, как тропа на Рождество, оставляла в голове многое из слышанного от барина.
— Это которого?.. «Скажи-ка, дядя, ведь недаром?»...
Монго тотчас же подхватил:
— «Москва, спаленная пожаром, французу отдана?»…
— «Ведь были схватки боевые?»…
— «Да, говорят, еще какие! Недаром помнит вся Россия»…
Оба прокричали концовку с восторгом, на всю гауптвахту:
— «Про день Бородина!!!»
Часовые встревожились, хотели задержать, но нарушители тишины уже мчались вниз, к выходу, и верили, что заключенный услышал их.

 

ПЕРВАЯ ДУЭЛЬ

Пришел Великий пост, и Елизавета Алексеевна лично следила за тем, чтобы ни в пище телесной, ни в пище духовной не было и намека на соблазны. Этого легко было достичь в Тарханах, но куда как непросто в веселом шумном Петербурге.
— Изволь, дружок, обедать дома! — внушала бабушка внуку. — Всю зиму на балах, в театрах, ресторациях… Не спорю: ты молод, должен видеть свет. Но сегодня Великий пост, время думать о душе, не о земных соблазнах!
Мишель улыбался, целовал бабку в щеку и улетал по своим делам — нарядный, щегольской, веселый, каким положено быть молодому гусару.
Она глядела ему вслед и вздыхала. Господи! Как быстро пролетают годы! Как она гордилась, Боже мой, увидев внука в ментике гусарском! Как форма юноше к лицу! Как он напомнил молодого деда своего, Михайло Васильевича. И нрав его, и свойства — ну совершенный дед! Такой же будет бабник и задира, избави Бог! — Елизавета Алексеевна перекрестилась. — А девицы, девицы — так и вьются возле юных гусаров! Не приведи Господь, окрутят мальчишку, женят, уведут со двора, как цыгане лошадь…
Чтобы не думать о плохом, она пошла проверить поваров. Свою тарханскую стряпуху барыня знала давно и доверяла ей, как самой себе, но нанимали еще и француза, месье Жако, — за этим нужен глаз да глаз! Даже в постные дни норовит, шельмец, сунуть в кастрюлю что-нибудь свое, непонятное: такие травки, корешки, такие специи и соусы, что и названий их не слыхала барыня… А ну как скоромное?..
— Смотри, мусье! — грозила она пальцем бывшему наполеоновскому кашевару. — Не посмотрю, что вольный, велю выпороть на конюшне за милую душу!
Располневший в России, набивший мошну, кашевар только улыбался игриво.
— Сан жене, мадам! Без церемоний. Мы чтим своего бога не меньше вас, а он доволен мной, не сомневайтесь.
От кастрюли, в которой варились свои, тарханские, рыжики, пахло до того пикантно, вкусно, соблазнительно, что Елизавета Алексеевна отвернулась и пошла прочь.
— Гляди у меня, басурманин!
В обычные дни она любила французскую кухню и ела ее с удовольствием, но каждый раз подозрительно глядела в глаза поваров:
— Лягушку не положили сюда, нехристи?
При этом под лягушкой имелись в виду и устрицы, есть которые тоже опасалась старая барыня.
Проверив таким образом хозяйство, Арсеньева велела подавать лошадей и ехала в Невскую лавру, которую предпочитала всем остальным столичным обителям. Ставила свечи за упокой родителей своих, супруга и дочери, горячо молилась за здоровье Мишеля и очень недолго — за собственное. Как всякий набожный человек, мало грешивший в жизни, Елизавета Алексеевна свято верила в то, что Бог ее не обидит, а потому и напоминать о себе лишний раз не смела. «Мало ли дел у Господа? В конце концов, есть ангел-хранитель, он замолвит словечко, заступится…»
Отстояв службу, раздала подаяния нищим на паперти и уехала домой: в Великий пост грех разъезжать по гостям. Зажгла привезенную с собой свечу перед киотом, помолилась тоже и села за стол — почту разбирать.
Это было любимое ее занятие: читать сегодняшние, а порой и старые письма — некоторые любила перечитывать многократно. Ответ писала так же: вдумчиво, не торопясь…
И кому бы ни писала Елизавета Алексеевна, редкий раз не упоминала внука. «Он один свет очей моих, все мое блаженство в нем!» — призналась в письме к Прасковье Крюковой, урожденной княжне Черкасской. И ей же писала чуть позже: «План жизни моей, мой друг, переменился: Мишенька упросил меня ехать к нему в Петербург с ним жить, и так убедительно просил, что не могла ему отказать…»
Сегодня она решила написать своему племяннику генералу Философову. Александр Илларионович был адъютантом Великого князя Михаила Павловича, а его Арсеньева считала своим ангелом-заступником не на небесах — на земле, поскольку именно он заступился за ее внука после истории с «дерзким стихотворением» на смерть поэта. Слезное письмо Елизаветы Алексеевны он показал своему венценосному брату, и осенью 1837 пришло-таки прощение.
Бабушка знала, что генерал Философов в восторге от сочинений ее внука, и горячо одобрила тоже поэму «Хаджи Абрек». «Старухи любят хвалиться детьми, думаю, оттого, что уже собою нечем хвалиться».
За окнами уже сгущался вечер, когда дверь отворилась — явился племянник Алексей Аркадьевич Столыпин, двоюродный дядя и лучший друг Мишеля.
— Позвольте, тетушка?
— Наконец-то! — обрадовалась она. — А где Мишель?.. Вы были вместе?
Алексей ответил не сразу, сказал, слегка замявшись:
— Он задержался… поневоле…
И опять наступило загадочное молчание.
— Алешка!.. Прут необходим, чтоб продолжать с тобой беседу! — по-свойски пригрозила бабушка. — Обед уже готов… Что? Вернется он не скоро?
Монго прошелся по залу, будто разглядывая давно знакомые портреты, сказал, с трудом подбирая слова:
— Боюсь я, тетушка, что нет… Не скоро… Нынче — вряд ли…
— О, Боже! — насторожилась она. — Что опять стряслось?! Лица нет на тебе!.. Он жив?!!
— Да жив твой Мишка, жив!.. Лишь ранен — легко…
— Ранен?!!
Бабушка широко распахнула глаза и уже готова была упасть в обморок, когда племянник подхватил ее, усадил в кресло…
— Да говорю же — не смертельно! Будет жить!.. Французу дерзкому он преподал науку — и проучил! Но сам слегка задет… Слегка, я говорю!!!
Он поднес ей воды, бабушка выпила и нашла силы спросить:
— Ты это точно знаешь, видел сам?
Монго горделиво выпрямился:
— Позвольте, тетушка: я секундантом был!.. Мне ли не знать?
Арсеньева жадно слушала «очевидца».
— Открыть подробности не смею, мадам, но честь свою Мишель не замарал, о нет! Дрались на шпагах, а затем стрелялись… Он проявил себя достойным дуэлянтом!
— А кто же тот, кто посмел поднять руку на мальчика моего?!
Столыпин горделиво усмехнулся:
— Мсье Барант, сынок французского посла.
Она возмущенно покачала головой.
— О, Господи! Опять француз! Мало нам Дантеса окаянного?
Гусар прошелся по залу, закурил трубку.
— Досужих вымыслов про ту дуэль немало будет… И женщин назовут… Но вы не верьте, тетушка: я ближе прочих был. — Он выпустил струйку дыма. — Та «женщина» — ее зовут Россия! Сынок посла — такой же, как Дантес, французский Хлестаков — вступился на балу за своего кумира. И Пушкину досталось от него, и матушке России в целом… Другие слушали с ухмылкой, подобострастно: все ж барон! Но не таков ваш внук, он высказался смело!
— Мда…— сказала она задумчиво. — Дантес нанес урон не меньший, чем Наполеон. Сгоревшую Москву восстановили, слава Богу, но кто нам Пушкина вернет?!
Тут она вновь спохватилась:
— Так где ж сейчас Мишель? Он в лазарете?!.. Я к нему!
И уже начала собираться, когда племянник остановил ее.
— О, не спешите, тетушка. Я говорил, что рана неопасна? Ее перевязали, зажила, а дуэлянт сегодня в каземате…
— Помилуйте, за что?! — вскричала бабушка.
— Мне передали слова Николая Павловича на этот счет. Государь сказал: «Кабы Лермонтов подрался с русским, я знал бы, что мне делать…» Но это царь, а вы-то знаете своего внука?! Мишель в восторге, видит Бог! Свою жизнь он считает однообразной, скучной, а дуэль развлекла его! И все, что будет позже, он ожидает с легкостью гусарской!
— А что будет позже?.. Что ждет его, Алеша?!
Он усмехнулся.
— Известно что — Кавказ. «Туда шлют новых декабристов — и забияк, и скандалистов». Сегодня все боевые офицеры рвутся туда…
— И ты?
— Я тоже, тетенька.
— Ты будешь рядом с ним?
— Везде! Ведь я его Монго — как Пятница при Робинзоне Крузо.
Помолчал и добавил с горечью:
— Хотя с ним нелегко! Он, как его Печорин, «повсюду лезет на рожон, повсюду правды ищет он», а в наше время ее хранят за семью печатями.
Она сложила молитвенно руки.
— Береги, береги его, Лешенька! Кроме нас с тобой, нет у него никого ближе и дороже!
— Он это ценит. Я многое читал, что написал Мишель, а лучшие строки помню наизусть:
«Поверь мне — счастье только там,
Где любят вас, где верят вам!»
Она, всхлипнув:
— Это он про нас написал. В «Хаджи Абреке»…
— Золотые строки!
Бабушка вытерла слезы.
— Милые мои! Уж как пригрела б я его в Тарханах!
— Не сомневаюсь, тетушка.
Она вспомнила вдруг о заботах хозяйки дома, встала…
— Пойдем обедать, Алексей Аркадьевич. Сегодня рыжики у нас, его любимые.
— Под рыжики… оно, конечно! — юный гусар расправил свои не очень пышные еще усы.
— Чего другого нельзя, но водочки налью. Она на чистом хлебе у меня, постная! А ты с дороги…
Бабушка сама налила большой бокал и подала племяннику.
— Береги вас Господь, мои милые!
Перекрестила и поцеловала его в лоб.
— И тебе не хворать, тетушка! Ну… за Мишеля!.
Похлебка из рыжиков, заправленная поваром-французом по своему рецепту, была восхитительно как хороша!

…Лишь много позже бабушка узнала подробности, которые от нее скрывали. Дуэль состоялась еще в феврале — на печально известной Черной речке, где дрались и Пушкин с Дантесом. Но только десятого марта было начато «Дело о поручике лейб-гвардии гусарского полка Лермонтове, преданном военному суду за произведенную им с французским подданным Барантом дуэль и за необъявление о том в свое время начальству…». В этот день поэт был арестован и помещен в Ордананс-гауз.
Здесь посетил его Белинский — великий критик и почти земляк, поскольку молодость провел в шестнадцати верстах от Тархан — в Чембаре. Виссарион Григорьевич думал увидеть в темнице подавленного неволей арестанта. А увидел…
«Лермонтов слегка ранен и в восторге от этого случая, как маленького движения в однообразной жизни. Читает Гофмана, переводит Зейдлица и не унывает. Если, говорит, переведут в армию, буду проситься на Кавказ. Душа его жаждет впечатлений и жизни!» — писал Белинский об этой встрече.

 

ВЕРЗИЛИНЫ

Мария Ивановна Вишневецкая не любила вспоминать о первом браке, говорила лишь верной подруге:
— Совсем глупая была: шестнадцать лет, какая там любовь?!.. Одна радость, что дочь осталась, красавица моя. Бывало, гуляем с ней по Цветнику, Эмилии лет восемь, а мне двадцать пять… «Какая милая сестрица!» — заигрывают молодые люди. «Какая сестрица? Это дочь моя!» Никто не верил, честное слово!
— И правильно делали. Ты и сейчас еще хоть куда!
— Так же сказал и мой генерал. В ту пору он был есаулом, не так давно схоронил жену… А тут глядь — вдовушка молодая... У него дочь на руках, у меня тоже… Девочки сразу сдружились — не разольешь водой! Ну а потом мы свою нажили, общую…
— Вашим семейством весь Пятигорск любуется, видит Бог!
— Мы здесь старожилы, — соглашалась Мария Ивановна Верзилина. — Петр Семенович — наказной атаман, дочки красавицы, как на подбор: Эмма, Грунюшка, Надюша…
Подруга заговорщицки мигала:
— Женихи, поди, шмелями вьются?
— Надоели уже! — с искренней гримасой отвечала мать. — У нас же Чиляев в соседстве, а у него молодых офицеров полон двор. Что ни день, то к нам. Музыкальные вечера!
— А генерал?
— Он в Варшаве сегодня, у графа Паскевича.
Дама понимающе кивнула: Варшава, управляемая фельдмаршалом Паскевичем, представляла болевую точку России.

В воскресенье тринадцатого июля в доме Верзилиных снова был музыкальный вечер. Звучал рояль, великолепно играл князь Трубецкой, танцевали пары, за порядком взирала Мария Ивановна — все было как всегда. Лермонтов и Мартынов поочередно приглашали на танец красавицу Эмиль, которую вся молодежь Пятигорска звала «Розой Кавказа» — до того она была хороша! Штабс-капитан Лев Пушкин, младший брат покойного поэта, танцевал со средней сестрой, Аграфеной, а молодежь типа Глебова и Васильчикова донимала остротами самую юную из сестер — Надежду Петровну, которой лишь недавно исполнилось пятнадцать.
Закончив вальс, Мишель с Эмилией уселись в уголке. Глаза его горели плотоядно: известный шутник искал лишь жертву, чтобы отточить на ней свой язык. Девица угадала это с полувзгляда:
— Мишель! Вы давали мне слово…
— О чем вы, Эмма?.. Я полная невинность!
Потом исполняли романсы. Лермонтов и Пушкин уселись рядом и начали балагурить, как всегда. В остроумии Лев Сергеевич не уступал Михал Юрьевичу, а тот — тот искренне его любил: как брата своего кумира, как собеседника, как хладнокровного картежника в конце концов. «В игре, как лев, силен наш Пушкин Лев» — написал он эпиграмму, ставшую известной всей России.
А Мартынов — нарядный, как всегда, с огромным горским кинжалом на поясе, не отставал от старшей дочери хозяйки дома. Эмилия сидела в кресле, Николай стоял рядом, кокетливо на него облокотясь.
— Надеюсь, следующий танец мой, прелестная Роза Кавказа?
— Прошу, не называйте меня так, Мартынов. Это придумали молодые офицеры, не видавшие моих сестер: вот подлинные красавицы!
— Ваша скромность идет под руку с вашим очарованием. Так что же насчет танца?
— Прошу простить, Николай Соломонович, но следующий вальс я обещала…
— Бьюсь об заклад, что знаю имя счастливчика. Конечно же, Лермонт?
Эмилия оглянулась на своего визави и даже испугалась отчасти, увидев в глазах майора не успевшую пропасть злобу.
— На вас лица нет, Николя. Ревнуете? К кому? Мы с Лермонтовым давние друзья — и только.
Николай Соломонович усмехнулся.
— От дружбы до любви недолог путь.
Она глубоко вздохнула.
— У нас он позади… Не верите? Мишель был еще дитя, гостил с бабушкой в Горячеводске. Ему в ту пору было… десять лет! А мне еще меньше. Ну можно ль ревновать нас к детству?..
Мартынов спросил вполне серьезно:
— Так в вас былые чувства все остыли?
— Их не было и прежде, этих чувств. То он вообразил, не я…
— Говорю к тому, что Лермонтов изменчив. Я тоже его давний друг, еще с армейской школы, и помню на балах, в салонах... Он многим, многим головы вскружил!
Эмилия пожала плечами.
— Так что ж с того? Он молод и умен, поэт и недурен собою… Вот дамы и вздыхают…
— Да мне-то что до всех?! — почти вскричал он. — Но у меня есть родная сестра — ее он свел с ума!
Верзилина-старшая едва заметно побледнела.
— Ах, вон что?!.. Сколько же сестрице?
— В ту пору было лет семнадцать. Сегодня больше.
Красавица отвернулась, чтобы скрыть ревность.
— Ну, дай им Бог любви и счастья!
— А нам?!
— Пардон, не поняла, — искренне призналась она, вскинув голову. — Вы о чем, Никки?
— Мы с вами, Эмма, разве недостойны большой и пламенной любви?
Девица бросила взгляд на матушку, которая сидела в дальнем углу зала, обмахиваясь веером. Мария Ивановна всем привычно улыбалась, но от глаз генеральши ничего невозможно было скрыть. В конце концов, она мать трех незамужних дочерей! А тут, в глухом краю России, весь цвет ее армейской молодежи, все золотые имена: князья, избранники судьбы!
Мать не могла услышать, что сказал Мартынов, но видела, как блеснули глаза дочери, и сразу же все поняла: майор намекнул на любовь!
Мария Ивановна знала, что он в отставке, что уже не дослужится до генерала, но знала также, что отец оставил сыну без малого тысячу душ… Веер изменил траекторию движения, и дочь поняла, что матушка одобрила ее.
— Не знаю… Надобно подумать, — сказала Эмилия.
— Когда же?
— Думать?.. Никогда не поздно! — невинно улыбнулась она. — Вы чаще приходите к нам, Мартынов. Дом Верзилиных всегда открыт для тех, кто весел, молод... не ревнив!
Она погрозила ему пальцем и пошла танцевать с Лермонтовым.

А в зал вошел Монго. Он не мог прийти раньше и теперь распахнул объятия, приветствуя всех разом. К нему тотчас подскочила Надежда. На правах самой юной, еще дитя, она позволяла себе выражать искреннюю любовь, а не любить Алешу Столыпина было невозможно.
— И в саду у вас благодать, и в зале райские напевы! — сказал он, целуя руку юной даме.
— Это князь Трубецкой играет сегодня.
— Волшебная музыка, не правда ли?
— Истинная правда! — сказала она, взяв его под локоть. — А вы пригласите меня танцевать?
— Непременно, мой ангел. Но что же друг ваш Глебов?
— И он, и князь Васильчиков — они только смеются надо мной, а танцуют с другими!
Разговор был шутливым, как все почти в этом веселом доме, но средняя сестра, девятнадцатилетняя Аграфена Петровна, бросала пылкий взгляд на капитана. Не полюбить этого красавца она тоже не сумела.
Он взглянул в дальний угол.
— Где Лева Пушкин, так Лермонт… Обоим дай лишь повод позлословить!
— Да, языки у них — страшнее пистолета!

Увы, всегда приходит время расставаться, и гости потянулись к выходу. В прихожей Мартынов окликнул своего давнего друга:
— Лермонтов! Прошу вас задержаться на два слова!
— Я жду на воздухе! — отозвался Мишель и вышел — в доме было душно.
Этот разговор услышала Эмилия.
— Мсье Мартынов!
— Я слушаю, мадмуазель…
Она подошла вплотную.
— Вы снова не в себе… Вас Лермонтов обидел?
— Ну что вы, право? — возразил он не очень искренне. — Сущий пустячок! Я сотни раз просил его остроты и насмешки на мой счет оставить при себе…
Красавица усмехнулась.
— И что же вы теперь хотите?.. Драться на шпагах?! У нас в саду, под луною? Ах, как это романтично!
— Для этого, мадмуазель, есть более укромные места, — ответил он с пафосом.
Она убрала с лица улыбку.
— Вы это серьезно, Николай Соломонович? Прошу вас: не шутите так, не надо. Вам не к лицу…
— Почто же? — обиделся он.
— У нас в России эту моду ввели французы, как известно. Они заядлые драчуны и забияки… А вы — вы человек серьезный, на такую глупость неспособны.
— А вот увидим, способен я или нет! — сказал Мартынов и попытался обойти ее.
Эмилия заступила ему дорогу, умоляюще сложила руки.
— Николай Соломонович!.. Вы давеча намекали, что неравнодушны ко мне?…
— Какое это имеет значение? — удивился он.
— Самое прямое, сударь. Да, я согласна!
— Вот как?!
— Да! Я буду вашей женой! Но при одном условии…
— Каком же?
— Вы откажетесь от своих намерений в отношении мсье Лермонтова и даже пальцем его не тронете!
Мартынов вспыхнул, как порох.
— Однако!.. И после этого вы говорите, что не любите его?!.. О, женское коварство! Прощайте, мадмуазель! — он развернулся и с гневом удалился прочь.
А из зала вышел Монго под руку с Аграфеной и Надеждой; все трое над чем-то весело смеялись. Эмилия бросилась к Столыпину.
— Алексей Аркадьевич! Позвольте на три слова…
Аграфена возмутилась.
— Еще чего, мадмуазель!
— Не много ль вам сегодня ухажеров? — поддержала ее Надежда.
— Сестрицы, милые! Всего три слова!
Сестры Верзилины, поджав губы, отошли в сторону. Монго обернулся к Эмилии и щелкнул каблуками.
— Я весь внимание, мадмуазель.
Она взяла его за руку.
— У вас, Столыпин, золотой характер: вы всем в округе друг.
— Польщен. Хотя — вполне возможно…
— Вы друг Мартынову и Лермонтову брат… Идите, разнимите эту пару!
— Да что случилось?
— Только что, при мне Мартынов собирался вызвать Мишеля на дуэль!
Он поднял бровь.
— Да будет вам. С чего бы это? Мы вместе были целый вечер: никто не прятал карту в рукава, перчатку не швырял в лицо…
— И тем не менее все так! — вскричала она, чуть не плача. — Поверите вы даме или нет?! Ступайте! Разнимите!!! — и почти силой вытолкала его во двор.
Увы, ни того, ни другого Столыпин уже не застал. Стояла летняя беззвездная ночь: белесые облака пробегали по небу, было и темно, и тепло одновременно. Такую ночь Бог создает для влюбленных и для тех, кто замыслил недоброе.

 

 


 

 


Вячеслав СУКАЧЁВ

КРИС  И КАРМА

Роман

 


Книга первая

РОКОВАЯ ОХОТА

ЧАСТЬ I

Глава I


Списывать с действительности хорошо,
но выдумывать действительность — во много раз лучше.
Д. Верди

 

1

Жизнь удалась. Это Толик Ромашов хорошо понимал. К тридцати годам — успешный риэлторский бизнес, красивая жена, шестилетняя дочурка Дашенька и надежные друзья, с которыми он не один год разделял неистребимую страсть к охоте на крупного зверя. Впрочем, по зверю — это сейчас, когда реальная возможность появилась, а раньше они и самыми захудалыми чирками на болотах не брезговали. Но это было раньше, а теперь — бери выше: опытные егеря, бывшие цековские, а то и вообще — заповедные, угодья к их услугам. Нынче у Толика одна проблема — где время взять.
— И куда это ты, черт возьми, прешься? — вдруг услышал Толик раздраженный голос охранника у ворот. — Сказано же — пошла вон!
Ромашов ругани не любил, тем более — дома, а уж если кто при Дашке… Все это знали и язык держали на привязи. Правда, Даша с матерью сейчас в городе, марафет поехали наводить после отдыха в Таиланде. И все же — Ordnung muss Sein, как говорят педантичные немцы, что в переводе означает — порядок превыше всего.
Свернув с главной аллеи на боковую, что напрямую вела к воротам дачной усадьбы Толика, он еще издалека заметил там какое-то цветное мельтешение. И охранник, Петр Борисович, никак не унимался.
— Тебе же русским языком сказано, — заметив приближающегося Ромашова, перешел на свистящий шепот Петр Борисович, — иди отсюда подобру-поздорову… Не понимаешь, что ли? Так я щас собаку на тебя спущу…
Петр Борисович и в самом деле направился к собачьей будке, возле которой, похлопывая закрученным хвостом по земле, мирно сидела крупная восточноевропейская лайка по кличке Амур.
— Отставить! — приказал Толик, хотя прекрасно знал, что собаку с поводка Петр Борисович никогда не спустит, да и лайки, как известно, человека не трогают. — Что здесь у тебя происходит?
— Да вот, Анатолий Викторович, на одну минуту калитку открытой оставил, а она — тут как тут, словно из-под земли выросла…
Напротив охранника, уперев руки в бока, с вызывающим видом стояла ярко наряженная цыганка. И Толик сразу подумал, что он ее где-то уже видел… Не то в аэропорту на таможне, не то в зачуханной лавчонке в Таиланде она вроде бы мелькнула. И вот — на тебе, на его даче. Ромашов даже плечами передернул, так неприятно ему стало, и в то же время он почему-то глаз не мог от нее отвести. Да и слова Петра Борисовича, похоже, на нее никак не подействовали, а угрозу с собакой она и вообще мимо ушей пропустила. А вот услышав голос Толика, сразу же к нему повернулась, безошибочно угадав в нем хозяина.
— Зачем такого дурака возле себя держишь? — строго спросила цыганка, пристально вглядываясь в него огромными черными глазами под крутыми арками выгнутых бровей.
— Ну, знаешь ли… — возмутился было Толик, но цыганка его перебила:
— Знаю… Все знаю. Потому к тебе и пришла…
Правду сказать, Толик Ромашов цыганок с детства побаивался. И не напрасно. Однажды ехал он в электричке в город за джинсами. Совсем молодой еще. Сопляк. Мать деньги на эти джинсы полгода копила. Завернула в плотный конверт, заклеила и велела положить во внутренний карман. Для верности карман булавкой застегнула. Плотную, приятную тяжесть на левой стороне груди, у самого сердца, Толик все время чувствовал. Ближе к городу в вагон цыганки вошли, человек пять. Яркие, шумные, говорливые. Расселись по двум скамейкам у двери, семечки из кульков лузгают, шелуху прямо на пол сплевывают. И никто им слова не скажет. Отвернулся народ. В окна смотрит. В книжки уткнулся. Один Толик с неожиданным для себя раздражением уставился на цыганок. А как же, он из семьи сельских интеллигентов. Мама у него — учитель немецкого языка, папа — врач в сельской поликлинике. Мало того, оба еще при советской власти в Москве отучились, театры посещали, музеи, само собой — выставки разные. Вот и воспитали Толика соответственно. По крайней мере, что шелуху семечную сплевывать на пол нельзя — это он точно знал.
Вдруг одна из цыганок, самая молодая, с Толиком взглядом глаза в глаза встретилась. Широко улыбнулась ярко накрашенным ртом, поднялась и к нему на скамейку пересела. Он только и успел заметить — жгучие черные глаза.
— А что это ты, мой золотой, такой сердитый? — певуче и насмешливо спросила она его. — Какой камень у тебя на сердце лежит?
Толик даже вздрогнул от неожиданности, за внутренний карман схватился и от цыганки ближе к окну опасливо посунулся. Правда, тут же и успокоился: привычная тяжесть плотного конвертика оставалась на прежнем месте…
Вышел он из вагона уже налегке и аккуратно сунул пустой конверт в подвернувшуюся урну. Одно Толик хорошо запомнил, что вытащил скопленные матерью деньги из конверта сам и добровольно передал молодой цыганке.
— Ну, как пришла, так и отваливай, — грубовато сказал Толик, справедливо разобиженный на все цыганское племя.
— Зачем так говоришь, золотой? — вдруг даже как напугалась цыганка, сверкнув огромными глазищами. — Я помочь тебе пришла, золотой… Большую беду от тебя хочу отвести.
— Какую еще там беду! — совсем озлился Толик. — Сказал же я тебе — отваливай… И ты, Петр Борисович, чего варежку-то раззявил, гони ее вон!
Борис Петрович, чутко уловив раздражение хозяина, решительно направился к незваной гостье.
— Ты кинжал-то зачем в Таиланде купил? — перешла на свистящий шепот цыганка. — Тебе жена что говорила, золотой? Не покупай, просила тебя, а ты не послушал, и теперь большая беда у тебя может случиться через этот кинжал. Правду говорю, золотой, истинную правду…
Движением руки Толик остановил охранника. На какой-то миг ему вдруг показалось, что это та самая цыганка, из вагона, ничуть не изменившаяся, словно и не прошло с той поры пятнадцати лет. И какой-то странный холодок торкнулся в самое сердце Толика, отчего ему вмиг стало зябко и неуютно. И еще — дремучий лес поблазнился ему, и он среди этого леса вроде как совсем один остался... И какой-то странный шум в этом лесу, какие-то тени — не то от деревьев, не то от набежавших тучек…
— А вот с этого места — давай поподробнее, — мрачно сказал он цыганке.

В Таиланд они летали втроем. Он, жена Тамара и Дашка. Два дня, как вернулись. Отдохнули хорошо, ну — очень хорошо! Жили в пятизвездочном отеле, где «все включено». Днем и ночью купались в бассейне, загорали. Ездили на острова, в буддийские храмы, катались на яхте и катамаране. Одно было не очень — вода в заливе грязноватая. Но — не вопрос: в бассейне она отливала изумрудами.
Перед самым вылетом домой, накануне, поехали они на автобусе с экскурсией в тайскую деревушку. Погуляли, рисовой водочки откушали, какой-то гадостью из змеиного мяса закусили. Сок манго вволю попили. Дашке шляпку из тростниковой соломки купили. И уже перед тем, как податься в автобус, Толик в случайно подвернувшуюся убогую лавчонку заглянул. Убогая-то она убогая, а зашли внутрь — там, в человеческий рост, золотой Будда прямо напротив входа сидит. Повсюду свечи горят (они потом часто Толику снились) и такой аромат от благовоний из сушеных трав, что голова кругом. Даша сразу же в амулет из разноцветных камушков вцепилась.
— Папа, папа, — тянет его за руку дочурка, — купи мне, пожалуйста, мулетку… Мулетку хочу!
— Амулет, а не мулетка, — строго поправила ее мать.
— Нас со всеми этими амулетами самолет не поднимет, — попробовал возразить Толик, да где там — купили. Для дочери — святое дело.
И вот Толик зачем-то в самый угол этой лавчонки посунулся, словно его кто-то под локоток туда провел. И там, среди подсвечников из бронзы, маленьких и больших слоников, вееров и всякой-прочей ерунды, он вдруг увидел необыкновенно изящную, пистолетной формы, деревянную рукоять кинжала, торчащую из красных ножен с металлическими заклепками. И как увидел, так уже взгляд не смог оторвать.
Осторожно взяв в руки ножны, Толик вдруг ощутил странную тревогу под сердцем и даже оглянулся на своих родненьких женщин, как он называл их в минуты благодушия. А «родненькие» его с головой утонули в корзине с бижутерией. И тогда Толик еще более осторожно потянул клинок из ножен. Лезвие кинжала было отковано из какой-то старинной стали, может, даже — дамасской, с двумя небольшими углублениями для большого и указательного пальцев. Но главное — оно было волнообразным, с ассиметричными пятнами на поверхности, в которых четко просматривался силуэт человека. Число волнообразных изгибов равнялось семи. Лезвие опасно выползло из ножен, и сердце у Толика бешено заколотилось. Даже в самые тяжелые минуты встречи один на один с бурым медведем на Камчатке оно у него так не билось… Что за хрень, невольно подумал Толик, но тут же обо всем забыл.
Клинок его очаровал, заворожил. Таких изящных, таких плавных, таких элегантных линий он в жизни своей не встречал. Это потом, несколько дней спустя, Ромашов вдруг додумался, что лезвие кинжала чем-то неуловимо смахивает на Томкину фигуру до родов: те же плавные линии, соблазнительные изгибы в известных местах, то же неудержимое желание — подержать в руках…
Словно черт из шкатулки, вынырнул из-за золотого Будды хозяин лавчонки — маленький, желтенький, как осенний лист в октябре, все лицо в продольных морщинах, словно кусок черепицы, с небольшой бородкой клинышком и седой косичкой за спиной — и затараторил свое «бао-сяо», сложив ладони лодочкой и прижимая их к тощей груди.
Подошли Томка с Дашуней, удивленно вытаращились на клинок в руках Толика, словно бы он живую змею или еще чего похлеще держал.
— Зачем он тебе? — неприязненно спросила Тамара, опасливо скашивая глаза на Дашу: не дай бог ручонкой за лезвие схватится.
— Да ты глянь, какая красота! — Толик Ромашов осторожно провел пальцем по лезвию, затем любовно огладил украшенную резным растительным орнаментом рукоять, как-то по-особенному скошенную к основанию.
— Не люблю я такие ножи, — презрительно поджала губы Томка и отвернулась.
— А какие ты любишь? — с усмешкой спросил ее Толик, не выпуская кинжала из рук.
— Я люблю кухонные, и чтобы они острые-преострые были, а не такие, как у нас, — не упустила возможности укорить Тамара. — Да и в самолет тебя с ним не пустят…
— А я его в багаж вместе с чемоданом сдам, — возразил Толик, — долетит, как миленький.
— Хороса нозика, — вдруг подал голос хозяин лавчонки. — Сибко хороса… — и согнулся в три погибели, так что жидкая седая косичка через плечо свесилась.
— Не бери! — вдруг побледнела Тамара и даже шаг вперед сделала, словно заслоняя собою Толика от кинжала. — На кой он тебе сдался? У тебя же этих ножей дома хватает… Сколько их, ты уже и сам, наверное, не помнишь… Не бери, Толик, зачем он тебе? — тревожно повторила она.
— Хороса нозика, — снова проблеял в поклоне таец и вдруг высверкнул снизу вверх на Тамару злобный взгляд.
И снова холодком обдало сердце Толика, и чувство близкой опасности ворохнулось в нем, но именно поэтому, как бы отметая все эти сомнения, он бесшабашно рубанул рукой:
— Ладно, беру! Сколько ты за него просишь?
— Совсем нискоко — сито батов.
— Баксов? — не поверив своим ушам, переспросил Толик.
— Зачем — баксов? — опять поклонился старый таец. — Я говори — сито батов.
Действительно, смешная сумма для такой игрушки, но спорить, естественно, Толик Ромашов не стал. Он заплатил, забрал ну просто шикарный кинжал и поспешно, словно таец мог передумать, пошел вон из лавчонки. Надувшаяся Томка молча последовала за ним. Ничего не понявшая Дашка — за ними, то и дело оглядываясь на необычного старичка. Таец выпрямился, сощурил и без того узкие глаза, и подобие улыбки скользнуло по его обезьяньему личику.
А и в самом деле: откуда могла узнать о кинжале эта ярко накрашенная, аккуратно завернутая в блескучие тряпки женщина? Знали о нем пока что только три человека: сам Толик, жена Тамара и Дашка. Все! Он даже перед друзьями-охотниками еще не успел похвастать своим приобретением. Да и когда? Сразу после приезда столько дел навалилось и по работе, и по дому, что про кинжал он просто-напросто забыл. Не до него пока было. И вдруг какая-то цыганка, чудо в перьях, ему о нем напомнила.
— Пошли, — вдруг решительно заявила цыганка и, схватив за руку, повела Толика в летнюю беседку. — Садись и слушай меня внимательно, золотой. Слушай и запоминай…
— Откуда ты про кинжал знаешь? — вякнул было Толик, но Эсмеральда, или кто она там на самом деле, и слушать его не стала. Неуловимым движением она извлекла из своей яркой одежды изрядно потрепанную колоду карт и быстро раскидала ее на столе.
— Смотри сюда, золотой, смотри внимательно! — прошелестела она зловещим шепотом, вновь хватая Толика Ромашова за руку. — Видишь, как карта легла? — и потянула его ближе к столу, и рука у нее оказалась неожиданно твердой и сильной. — Плохо для тебя карта легла. Совсем плохо… Зачем ты этот кинжал в Таиланде покупал? Почему жену свою не послушал? — опять спросила она и укоризненно покачала головой.
Толик, неожиданно обмякший от этих слов, ничего не соображающий, впервые взглянул странной женщине прямо в глаза. И словно провалился в темную, бездонную пропасть, опасно втянувшую в себя его взгляд. Все дальнейшие слова ее он вспоминал потом, как дурной сон, привидевшийся ему не то спьяну, не то с устатка.
— Тебе от этого кинжала надо непременно избавиться, — зловеще говорила цыганка. — Выбрось его куда подальше, не жалей, что сто батов напрасно потерял, и забудь… Забудь, золотой, совсем забудь. Не простой это кинжал, ой — не простой…
«Ну да, я выбрось, а ты подберешь, да?» — начал было думать Толик, но удивительная цыганка эти мысли его мгновенно прочитала.
— Да не нужен он мне, — усмехнулась она, — даром не нужен… Да и нельзя мне с ним, никак нельзя — старик запретил… А вот тебе — тебе смерть от него будет, вот что я хотела сказать. И карты об этом же говорят. Так что, золотой, послушай меня и выбрось его, и чем раньше ты это сделаешь — тем лучше для тебя будет…
И так она это проговорила, так Толик пропитался вдруг неведомой ему раньше тревогой, что поверил он цыганке. Совсем поверил. И ничего больше не сказала ему эта женщина, молча собрала карты и молча же приняла от него купюру, которую он непонятно почему протянул ей. И растворилась цыганка, исчезла, словно никогда и не была.

 

2

Есть непонятное очарование в самом зачатье осени. Еще вчера стояли яркие, безветренные дни, стремительно взлетали и падали в слюдянистом блеске от солнца стрекозы, прыскали с болота на болото утята-подлетыши, а сегодня вдруг напахнуло перед рассветом легким ветерком, и понятно стало — лету конец. Нет, еще не осень, еще и жаркие дни будут, и комары досаждать будут, и зеленые листья над головою шуметь, ан — все уже не так. Может быть, предчувствие осени в самих нас, в нашей утомленности от летнего зноя, но глядь, а уже словно желтый сквознячок по осинкам прошел. А там ольха и березка робко начали примерять яркие осенние наряды. И звонче стали голоса по утрам, и все большими стаями заполоскали крыльями разномастные птицы над головой. Нет, это еще не отлет на зимовку, это лишь проба сил перед дальней дорогой, разминка, сколачивание строя и порядков. А вот стрижи вдруг разом исчезли, а мы и не заметили их отлета. Просто вроде как больше стало воробьев, этих мужественных серых аборигенов, никогда и ни на что своих отчих краев не меняющих. Да взлохматили леса и перелески громкие и нетерпеливые голоса людей — за первыми осенними груздочками пожаловали грибники.
Для Михалыча эта пора — самая беспокойная. Народ валом валит из города за ягодой и грибами. И почти всякий норовит забраться в укромные места, где хоронится днем от разной напасти вверенный его попечению разномастный зверь. Никакие шлагбаумы и предупредительные знаки нынешним отморозкам не помеха. Прут и прут они в леса и на полевые угодья, как к себе домой — пешком, на велосипедах, мотоциклах, мотонартах, вездеходах и джипах. Правда, в последние два-три года слегка поутихли, потому как наконец-то подоспели законы, жестко окорачивающие лесных разбойников. Конечно, безобразий еще хватает, но пришла Михалычу подмога с самой неожиданной стороны: его постоянные клиенты, что каждый год у него охотятся, наконец-то сами озаботились сохранением угодий. А люди они в большинстве своем денежные, влиятельные и с очень длинными руками — где хочешь достанут. Охотинспектора́ не достают, полиция не достает, они — запросто. И стоило этим господам двух-трех самых ярых браконьеров в оборот взять, как остальные тут же хвосты поприжали. И такое Михалычу от этого послабление вышло, что он по ночам наконец-то высыпаться начал, и к зимним зверовым кормушкам не таясь ходит.

Где-то в начале июня прошлого года случился у Михалыча на участке сураз: подобрал он в самой буреломной чаще месячного лосенка. У малыша была сломана левая передняя нога, и сломана — почти у самого основания копыта. Делать нечего, поволок Михалыч раненого лосенка к себе на кордон. А там его уже дожидался внук Николка, недавно вернувшийся со службы в доблестных российских войсках. Вместе они лосенку ногу натуго перевязали, из березовых плашек надежную шину соорудили и коровьим молоком напоили. Пока с ногой возились, лосенок фыркал, отчаянно брыкался и даже умудрился головой Михалычу так под дых дать, что у того слезы из глаз покатились. Но как только дело дошло до бутылки с молоком, на которую Михалыч приспособил отрезанный от перчатки резиновый палец, для верности проколотый в трех местах, лосенок так зачмокал, так умильно огромные глаза прикрыл, что любо-дорого посмотреть.
— Сколько ему? — уважительно спросил Николка.
— Месяц-полтора, не больше, — ответил Михалыч. — Почти все дикие копытные в мае телятся, чтобы, значит, к молодой зеленой травке подгадать.
— А почему мать его бросила? — белобрысый Николка, шебутной и задиристый в селе, неожиданно притих, осторожно придерживая малыша за вздрагивающий круп и исподлобья поглядывая на деда.
— С чего ты взял, что бросила? — строго взглянул на внука из-под густых бровей Михалыч. — Это тебе не передача Андрюхи Малахова, по которой все и всех бросают. Это там, у него, то дети родителей ищут, то — родители детей. Совсем свихнулся народ, а Малахов им потакает, тащит всех подряд на телевидение. Они и рады стараться… А в природе, Николка, шалишь, в природе пока еще все по строго определенному порядку идет. Она-то, мамка его, наверняка поблизости стояла, ждала, чем дело кончится. Бывали случаи, что в такой ситуации матки и охотничков с ружьями копытами забивали. Зверь это серьезный, в гневе — шибко опасный. И потому, ежели тебе лосенок где повстречается — будь начеку, а лучше всего — обойди его стороной.
— Деда, а как же она тебя не тронула? — удивляется Николка.
— Ну, меня… — Михалыч даже засопел от возмущения. — С какой такой стати она меня трогать будет, ежели знает не менее трех лет, и каждый клок сена или там венички березовые, что я летом для них заготавливаю, а в снежные зимы в кормушки кладу, насквозь мною пропахли… Нет, внучек, шалишь, никогда они меня не тронут. А вот до самой просеки пообочь тропы его мамка меня проводила…
— А ты как об этом знаешь? — удивился Николка и, словно мальчишка, шмыгнул долгим носом, а потом еще и рукавом утерся.
— Оттуда и знаю, что слышал я ее… Да она от меня не очень-то и таилась. Кордон мой они хорошо помнят. Зимой, бывало, я только Серка из стойла вывожу, а они уже со всех сторон к кормушкам потянулись. Зверь, он человека чувствует, ему для этого никаких университетов не надо… А вот осенью, во время гона — другое дело. Тут уже — не подступись, никакого кумовства они не признают в эту пору.
Тем временем лосенок, полуторалитровую бутылку молока высосав, явно притомился и начал кружить по загону, выбирая место для лежки. Раненая нога в шине ему сильно мешала, и он то поджимал ее, то начинал трясти, мотая головой и взмыкивая от боли.
— Ишь ты, никак лечь не приспособится, — добродушно проворчал Михалыч. — Ну, ничего, потихоньку обучится…
С этими словами он ловко подхватил лосенка и аккуратно уложил на мягкую солому, заранее постеленную в углу загона. И лосенок, словно всю жизнь его таким образом укладывали, шумно вздохнул, пару раз прянул длинными ушами, прикрыл влажные глаза и мирно засопел.
— Умаялся, бедолага, — сказал Михалыч, аккуратно прикрывая за собою дверку загона. — Шутка ли — такой стресс пережить… Не случись меня на тот момент, его любая собака запросто загрызть могла бы. А их сейчас в лесу, вместе с грибниками, прорва.
— Деда, а ты уже решил, как мы его назовем? — задумчиво спросил Николка.
— А как скажешь — так и назовем, — усмехнулся Михалыч и выжидающе уставился на внука.
— Давай его Яшкой назовем? — разулыбался довольный внук.
— Давай, — легко согласился Михалыч.

За полтора года Яшка вымахал почти что в самого настоящего взрослого лося. Длинноногий, с высокой холкой, большой горбоносой головой и маленьким символическим хвостиком, он своим внешним видом слегка напоминал лошадь. Особенно выделялась у Яшки голова, несоразмерно крупная, она словно бы принадлежала другому животному.
Всю зиму Яшка простоял в загоне на полном кормовом обеспечении. Сена и кормовых отходов Михалыч для него не жалел. Да и Николка, почти каждые выходные приезжавший из села на мотоцикле, Яшку не забывал. То комбикорма ему привезет, то пару буханок хлеба, а уж несколько кусочков сахара-рафинада, любимого лакомства молодого лося, это всенепременно. И Яшка, одному ему ведомым путем распознавая среди прочих дней субботу, уже с утра начинал нетерпеливо хоркать, ворочать из стороны в сторону лобастой головой и сторожко прядать ушами.
В конце апреля Михалыч решил: пора Яшку на волю отпускать. Мол, хватит ему в нахлебниках ходить, сколько можно — вон какой лоб вымахал. Николка было в пузырь полез, жалко ему стало зверя отпускать.
— Деда, тебе что, сена для Яшки жалко? — язвительно спросил он, узнав о решении Михалыча.
— Жалко — не жалко, — усмехнулся Михалыч, — а коровку мою с мерином он основательно объедает. Полтонны сена, не меньше, в его утробину ушло.
— Не боись, — нахмурился Николка, — я этим летом стожок сена ему сам поставлю…
— А вот это — без надобности.
— Как так? — удивился Колька, хлюпая вечно простуженным длинным носом.
— Да так, — Михалыч, сидя за кухонным столом, чинил конскую сбрую, которая в двадцать первом веке стала жутким дефицитом и без которой тем не менее никак нельзя было на кордоне обойтись. Николка, слегка припухший после ночной дискотеки, потягивал пиво. — Ты сам, Николка, посуди. Вымахал твой Яшка уже больше моего Серка, и скоро ему в нашем загоне тесновато будет. А мозги-то у него — куриные… Мало того, что он без родительского воспитания остался, так еще и в загоне у нас, как в тюрьме сидит…
— Ну и что теперь? — подозрительно спросил Николка.
— А то, что пора ему к своим родичам возвращаться, пока он все навыки природные окончательно не растерял. Лето для этого — самая благодатная пора. Без корма он теперь уже никак не останется. Да и матка его, как я полагаю, где-то поблизости обретается. Лось хоть и долгоног, но большие концы делать не любит, толчется все больше в знакомых местах.
— Жалко, — опять Николка вздохнул. — Скучно без него будет.
— Да ты погоди прощаться, — улыбнулся Михалыч. — Он сразу-то вряд ли уйдет. Его еще палкой отгонять придется. А вот осенью, когда у них гон начнется, тогда, Николка, ежели его не отпустить, он нам не только загон, а домишко мой по бревнышку раскатает. Ты вон, на себя посмотри: по дискотекам-то своим чертовым совсем извелся, исхудал, один нос только и остался. И попробуй, удержи тебя, хо! — Михалыч отложил в сторону хомут, глянул в окно — день на вторую половину перевалил. — А тут зверь, к тому же дискотека у него всего-то две-три недели в году бывает. Усек?
— Усек, — засмеялся Николка. — А все равно жалко мне его отпускать.

И отпустили. Открыли настежь ворота в загон. В сторону отошли. А Яшка лишь волоокими своими глазами в их сторону повел да большими ушами стриганул.
— Ну, Яшка, давай, двигай! — подбодрил его Михалыч. — Двигай, не задерживай, так сказать — на вольные хлеба.
Николка выжидательно молчал. Было видно, рад такому Яшкиному поведению. Потом Михалычу сказал:
— В селе мужики смеются. Говорят, что мы с тобой, деда, окончательно свихнулись. — Николка возбужденно засопел. — Мол, триста кило отборного мяса сами из рук выпускаем. И даже в деньги все это перевести успели. Подсчитали, что если на рынке мясо продать — почти девяносто тысяч рубликов получается…
— Ого, — хитро сощурился Михалыч. — Если на мою зарплату перевести — полгода работать надо. А тебе, Николка, в аккурат на новый мотоцикл хватит, и даже — с коляской. Есть о чем подумать, а, Николка? Может, ворота притворить, пока не поздно? — и Михалыч сделал такое движение, словно и в самом деле собирался запереть загон.
— Да ладно тебе, деда, — нахмурился Николка. — Я ведь тому, кто на Яшку руку поднимет, голову запросто оторву…
— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Михалыч, взял хворостину и пошел в загон. — Давай, Яшка, давай на волю, — словно корову, легонько хлестнул он его по крупу хворостиной. — Давай, пока лихие люди тебя на котлеты не перекрутили.
И Яшка, словно осознав сказанное Михалычем, осторожно потянулся на выход.

 

3

«Милый, любимый, дорогой, — писала в эсэмэске Светка, — я так по тебе соскучилась. Я так тебя люблю. Ты сегодня уехал, а я места себе не нахожу. И, знаешь, всякие глупые мысли в голову лезут. Думаю, а вдруг ты в вагон-ресторан пошел. А там какая-нибудь фифа из филармонии отбивную кушает. И мест больше нет. Только возле нее. Вот ты взял к ней и подсел. Ой, извини, тут ко мне клиентка пришла. Потом допишу».
«Не майся дурью, — пишет в ответ Вадик, а кое для кого и Вадим Сергеевич. — Какой ресторан, если ты меня беляшами на неделю загрузила. Правда, бутылку пива я купил, было дело, потому что в купе нашем жара невозможная. Я тоже скучаю. А что толку — у меня работа такая, сама знаешь. Все время на колесах. Целую».
Вадик работал на небольшой мебельной фабрике, специализирующейся на производстве кухонь и шкафов-купе для прихожих. В его непосредственные обязанности входил сбор заказов на изготовление индивидуальной продукции. Дело вроде бы нехитрое, но требующее обязательного умения контактировать с заказчиками и кое-что понимать в этой самой мебели. Вадик понимал, поскольку в свое время окончил строительный институт, да и руки у него из правильного места росли. А что касается заказчиков, особенно заказчиц, — никаких проблем! Почти два метра роста, жгучий брюнет, аномально голубые глаза… Есть вопросы? И у Вадика их не было, а вот заказы — были. А женщины, если начинали заказывать, — удержа им не было. И Вадика на работе за беспримерную работоспособность очень ценили У него даже свой собственный, отдельный офис в центре города имелся. С хорошей мебелью, компьютером, кожаным диваном и цветами в горшках. «А диван-то зачем?» — спросили ревнивые сотрудники у шефа. Шеф засмеялся, многозначительно подмигнул Вадику и весело ответил: «Я полагаю, что этот диван мне не только аренду офиса, но и кое-что еще покроет… А ты как думаешь, Вадим Сергеевич?» И Вадик, имевший удивительную для его возраста способность краснеть, опустил густые ресницы и прямо-таки залился краской.

«Паразит! — писала в следующем послании Светка. — У тебя всегда все с пива начинается. Ты и ко мне в первый раз с бутылкой пива пришел. Вспомни. Уселся в кресло, а пиво на столик поставил. Меня потом хозяйка прессовала по полной программе. Мол, чего это ты в моей парикмахерской ресторан устроила. И чем все это кончилось? Так что с пивком ты там заканчивай. Хватит, попил ты нашей кровушки, паразит! А я так по тебе уже соскучилась, так соскучилась, что сил моих нет… Приедешь, я тебя под ноль изничтожу, так и знай… Ой, извини, работы много. Целую».
Вадик довольно усмехнулся и отложил телефон. Светка, конечно, классная телка, не зря он на ней женился. И в постели она — супер! Но уж больно ревнивая… Вечно ей женщины возле Вадика мерещатся. А у него работа такая — без женщин никак. Чем больше контактов — тем больше заказов. И с каждого заказа Вадику процент идет. Поэтому бабло у Вадика не переводится, и обручальные кольца у них со Светкой не простые, а с дорогими брюликами…
— Что будем заказывать? — наконец-то нарисовалась перед Вадиком официантка, невысокая, полненькая и с такими грудями…
— Котлету по-киевски, двести грамм «Парламента» и салат «Столичный», — солидно распорядился Вадик, хотя минуту назад хотел ограничиться курицей и еще одной бутылкой пива.
— Все? — официантка была слегка косовата, и Вадику казалось, что она смотрит не на него, в то время как он глаз не мог оторвать от двух выпирающих из-под форменной кофточки шаров.
— Да есть у меня еще один заказ, — широко улыбнулся Вадик, с трудом отрывая взгляд от вызывающего оторопь бюста.
— Это — потом, Котик, — влет поняла его женщина, убирая в карман синего форменного фартучка блокнотик и карандаш. И, ответно широко улыбнувшись, добавила: — После одиннадцати… Дотерпишь, Красавчик?
— Не вопрос, — сразу успокаиваясь, солидно ответил Вадик.
— Вот и ладненько, Котик, — поправила прядь темных волос за ушком официантка. — Да, вместо салата «Столичного» я принесу тебе «Цезаря», он посвежее… А зовут меня, между прочем, Зина…

«Любимый мой! Мой — самый-самый, — писала в следующей эсэмэске Светка. — Мы уже закрылись. А я как представлю, что мне идти домой, а там тебя нет — удавиться, честное слово. Как хочешь, милый, а все-таки надо будет тебе другую работу поискать». В этом месте Вадик поморщился и глянул в окно на пробегающий мимо пейзаж. А что там, за окном? Чахлая растительность, истрепанные ветрами ели, синеватые в наступающих сумерках вершины сопок да кособокая низкая луна, вскачь несущаяся вслед за поездом. Изредка промелькнут тусклые огоньки нищих разъездов и полустанков, да встречный состав вдруг ударит плотной массой воздуха по окнам так, что зазвенят ложечки в пустых стаканах с посеребренными подстаканниками.
«Ты же с красным дипломом, Вадя, ты же у меня умница, а вечно за какими-то заказами гоняешься. Ведь не мальчик уже, гоняться-то, ты глава семьи у меня, вон какой клевый. Тебе другие масштабы нужны… Ладно, любимый, я тебе еще из дома напишу. А приедешь — я тебя просто зацелую. Понял? Целую, милый, целую тысячу раз!»
«Масштабы» Вадика разозлили. Он на заказах, между прочим, двухкомнатную квартиру в престижном районе купил, тачка у него приличная, не стыдно к любому подъезду подкатить. Сама — в пух и прах разодета, одной обуви — на взвод парикмахерш хватит. А про мебель и говорить нечего — один импорт и евроремонт в квартире…
— Заскучал, Котик? — на столе появился салат и графинчик с водкой. И сразу было видно, что водка холодная, — графин мелкими капельками покрылся.
— Что за имя у тебя такое, несовременное? — спросил Вадик. — Никогда раньше не встречал…
— Ну, вот и встретил, — ласково улыбнулась ему женщина. — Как раз прибавка в твою коллекцию будет.
— Какую коллекцию? — слегка растерялся Вадик.
— А то ты не понимаешь? — Зина весело смотрела на него. — Ну, приятного аппетита тебе, Красавчик.
Ее умопомрачительные груди едва не касались Вадиковой щеки. В какой-то момент он даже нестерпимый жар, исходящий от них, почувствовал. У Вадика голова закружилась, когда он представил это живое тепло под своими ладонями.
— Будет, все тебе будет, Котик, — словно прочитав его мысли, сказала Зина и легонько тронула его за плечо, — потерпи.

«Светка-Ранетка, — поспешно давил клавиши мобильника Вадик после первой рюмки, — ну, о чем ты? Не заморачивайся, все будет путем! Я скоро вернусь, и ты меня обязательно уделаешь. Не вопрос! Тут у меня соседи, с ребенком. Спать хотят. Да и мне пора на боковую — завтра тяжелый день будет. А «масштабы», Светик, у меня правильные, не сомневайся. Игорь с Мишкой в солидных строительных конторах работают, ведущие специалисты, ты знаешь. И что? У них то заказов нет, то финансирования. Вечно на подсосе сидят, а я так не хочу. Да и о чем разговор, я же для тебя стараюсь, для моей лапочки. Я тебя тоже очень-очень люблю! Целую, и не скучай ты так без меня, скоро встретимся. Все! На этом отключаюсь, а то неудобно перед соседями с ребенком…»
Вадик с удовольствием придавил красную кнопочку и перевел дух. Слава богу. Как говорится — до утра свободен. Он не спеша налил себе полнехонькую стопку, двинул поближе салат «Цезарь», и в это время услышал над головой:
— К вам можно?
Вадик вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд. Возле его столика стояла красивая женщина в элегантной кремовой шляпке, бежевые перчатки и туфли говорили о том, что эта женщина знакома со вкусом, а строгий вечерний костюм выгодно подчеркивал роскошные формы. Опешивший Вадик окинул взглядом вагон-ресторан, который, пока он писал эсэмэски, почти заполнился шумными, разговорчивыми пассажирами. Даже за самыми невыгодными столиками, у входных дверей, сидели люди.
— Нельзя? — искренне удивилась женщина и капризно надула полненькие губки.
— Да нет, пожалуйста! — вскочил смущенный Вадик, поспешно отодвигая стул с противоположной стороны столика. — Извините, я просто задумался…
— Бывает, — женщина легко опустилась на стул и оценивающе посмотрела на Вадика. — Меня зовут Маргарита Иосифовна. Я работаю в краевой филармонии. Еду в командировку в город Ещенск.
— Очень приятно, — галантно склонил голову Вадик. — Я тоже еду в командировку и тоже, представьте, в Ещенск. Зовут меня Вадим Сергеевич, но для вас я — просто Вадик.
— Просто Марго, — решительным движением Маргарита Иосифовна протянула руку в перчатке. Вадик поспешно протянул свою, и ему потребовалось некоторое усилие, чтобы отпустить эту мягкую, эту беспомощную и так много обещающую кисть женской руки.

 

 

Глава II

 

1

Толик еще какое-то время посидел в беседке, одиноко наблюдая за тем, как Амур скрадывает мотающихся возле его будки голубей. Конечно, голубей интересовала собачья миска с остатками пищи, а не его будка, точно так же Амур хрен положил на Петра Борисовича, хотя упорно делал вид, что смотрит именно на него. И так вот всегда и со всеми в этом мире: все друг друга скрадывают, все друг друга схарчить норовят, хотя и смотрят в другую сторону. У Толика Ромашова, пока он этот «закон джунглей» не понял, долго ничего в бизнесе не получалось. Все у него, по выражению старого друга Мартына, дебет с кредитом не сходились… Всегда в самый неподходящий момент кого-то спасать надо было, пощадить, беду отвести. И Толик спасал, отводил, прощал и никак понять не мог, почему это его друзья по бизнесу год от года в весе прибавляют, а он едва концы с концами сводит. И вроде бы все правильно делает, балду не гоняет, крутится, как Шарик подзаборный, а бизнес в рост не идет. И вот когда совсем было отчаялся Толик и на бизнес и на себя собрался рукой махнуть, мол, не по Сеньке шапка, Мартын ему глаза и открыл. «Жалость, — говорил Мартын, — она всегда за твой счет идет. Твои риэлторы больше моих почти в два раза получают. Почему? А потому, что они рассказали тебе, как плохо и бедно живут, а ты им поверил. Они у тебя левые сделки проворачивают, а ты опять их жалеешь, мол, не от хорошей жизни. Ну и так далее — ты сам об этом не хуже меня знаешь. А ты не поленись, сядь за компьютер, посиди пару дней и попробуй посчитать вот такие упущенные выгоды за весь год. Уверяю тебя — мало не покажется. И все это ты можешь смело записать в свою индивидуальную графу — жалость». Толик не поленился, сел за компьютер и посчитал, включая сорок пять тысяч деревянными, которые он совсем недавно на нужды подшефного детдома отстегнул. Сумма получилась просто обалденная. С таким баблом можно было еще пару-тройку филиалов смело открывать… Потом, когда открыл, когда бабло ощутимым ручейком на счет потекло, Толик Ромашов хорошую поляну для Мартына организовал. И с той поры, как опять же говорил Мартын, где жалость была — там хрен вырос. Вроде бы все просто, все понятно, а Толику два года понадобилось, пока просек…
Нет, не случилось праздника у Амура — голуби проворнее оказались. Но и Амур молодец! Что маху дал — вида не показал, склонился над миской, зашлепал красным языком, вроде как за этим только и вставал.
Чертова цыганка не шла из головы. И чем дальше — тем тревожнее было на душе у Ромашова. Слишком много совпадений, непоняток и предчувствий свалилось вдруг на него, чтобы взять и просто отмахнуться от этой ниоткуда возникшей проблемы. Шестым чувством, кожей, напрягшимися нервами Толик ощущал реальную опасность, вставшую перед ним после разговора с цыганкой. В самом деле, кто она такая, откуда взялась, как узнала про Таиланд и кинжал? Теплилась смутная надежда, что Томка успела кому-то рассказать о непонравившейся ей покупке. Но, во-первых, Томка никогда в его дела не лезла, и, во-вторых — никаких знакомых цыганок у нее отродясь не было. И что получается в результате?..

Изрядно продрогнув, Толик вышел из беседки, в нерешительности постоял на садовой дорожке. Потом заглянул к Петру Борисовичу, настроившемуся почаевничать.
— Смотри, Борисыч, — строго сказал Толик своему сторожу, — варежку не разевай — накажу…
— Как можно, Анатолий Викторович! — вскочил всегда расторопный и в меру услужливый Петр Борисович. — Я ведь только на минуту и отлучился, мусор вынести… Ведь всегда так выносил и ничего… Как она прошмыгнула — сам не пойму… Прямо ведьма какая-то…
— То-то и оно, что ведьма, — задумчиво подтвердил Толик. — Тем более — не пускать!
— Не беспокойтесь, больше такой номер у нее не пройдет, — горячо заверил хозяина расстроенный Петр Борисович.
Наконец Толик поднялся в свой кабинет, где на полу у него лежала шкура того самого бурого медведя, добытого на Камчатке, а на стенах красовались хорошо забальзамированные головы животных — личные охотничьи трофеи Ромашова. Были здесь, в простенке между окнами, сравнительно небольшие, но удивительно изящные, с шестью отростками, рога изюбра, на которых висели несколько охотничьих ружей, в том числе и любимый Толиком «Меркель» — вертикалка двенадцатого калибра. Теперь он задался целью добыть приличные лосиные рога с массивными лопатовидными отростками. И даже почетное место для них у него уже было определено.
Справа от большого двухтумбового стола помещался у Толика Ромашова оружейный сейф, в котором он хранил серьезное оружие — боевой карабин и отечественное пятизарядное ружье МЦ. Сюда же, на нижнюю полку, он положил пока и купленный в Таиланде кинжал. Хотя надолго прятать такую красоту он, конечно же, не собирался, мысленно подыскивая для него в доме достойное место.
Открыв сейф, Толик достал клинок в ножнах, положил его на стол, сел в удобное крутящееся кресло и надолго задумался. Ножей на свете много, думал Толик, при желании можно и лучше найти — не проблема. А вот собственная жизнь у него — одна. И если этой жизни хоть что-то угрожает, пусть даже и в такой вот малопонятной форме, со слов какой-то подозрительной цыганки, на это надо реагировать. Самое верное — выкинуть его к такой-то матери и навсегда забыть. Подумаешь, какой-то там извилистый кинжал из зачуханной тайской лавчонки… Да и пробыл-то он у него всего пять дней… Ну, вот не было этого кинжала в жизни Толика и — снова не будет… Что за проблема?
Он осторожно потянул клинок из ножен и вновь поразился небывалому совершенству его линий, и вновь малопонятный холодок тревоги ворохнулся у него под сердцем. Толик вспомнил, как однажды на охоте они крепко подвыпили и по пьяни начали играть в карты. И Рустэмчик, горячий, вспыльчивый хакас, трижды оставшись в дураках, вдруг схватился за карабин и наставил ствол на Толика… «А вот я сейчас вас всех на хер положу, — мрачно сказал Рустэм, снимая затвор с предохранителя. — Таких умненьких — здесь и положу». И все вдруг почувствовали — положит. И в первую очередь — Толика, поскольку он напротив сидел. И Толик Ромашов ощутил в тот момент (и на всю жизнь запомнил) тревожный холодок под сердцем, в аккурат в том месте, куда был направлен ствол карабина. Словно луч лазера проник под его кожу, смертельным узлом связав его с выходным отверстием карабина…
Рустэмчик злобно посверкал глазами, перегорел и опустил карабин, который сразу же перехватил нерастерявшийся Мартын. Больше они в карты с Рустэмчиком не играли, а вот ощущение смертельного холодка осталось с Толиком на всю жизнь. И вот теперь, при виде кинжала, купленного зачем-то за десять тысяч верст отсюда, в занюханной лавчонке косоглазого тайца с косичкой, Толик вновь пережил это неприятное чувство.
Вспомнив злосчастный вечер на таежном кордоне и Рустэмчика с карабином, Толик как-то сразу и окончательно определился. Убрав клинок в ножны, он достал из ящика стола пластиковый пакет, сунул в него кинжал, а потом завернул его в плотную оберточную бумагу и крест-накрест перетянул шпагатом. И с каждым движением по упаковке этого чертового клинка решимость Толика расстаться с ним как бы удваивалась. А и в самом деле, ножей у него хватает, одним меньше — одним больше, какая разница? Главное, не заморачиваться и не создавать себе лишние проблемы.
Сверток свой Толик Ромашов сразу же унес на кухню и сунул в объемистый мешок с пластиковыми отходами. В аккурат завтра утром за мусором должна была подъехать спецмашина. Ну и — в добрый путь, уважаемый, авось найдется для тебя, такого красавца, более надежный хозяин, я не против, думал Толик. Главное, поскорее выбросить все это из головы и забыть.
Вернувшись в кабинет, Толик включил мобильный телефон, и почти сразу же прорезался нетерпеливый звонок.
— Ты что, брат, свой мобильник не врубаешь? — даже не поздоровавшись, раздраженно спросил Мартын. — Совсем одичал в отпусках…
— Да закрутился я тут со всякими делами после приезда, — начал было оправдываться Толик, но Мартын его решительно перебил:
— Это, брат, твои проблемы, ты их и решай... А я тебе звоню, чтобы сообщить — Рустэмчику лицензию на быка подогнали. Так что — полный порядок.

 

2

Далеко Яшка не ушел. Правда, днем убредал в таежные чащи, кормился на просеках и по кочковатым марям, но на ночь обязательно возвращался на кордон. Здесь, в небольшом долбленом корытце, его всегда поджидала болтушка из комбикорма с отварными картофельными очистками. Яшка прямо-таки хрюкал от удовольствия, благодарно скашивая на Михалыча огромные влажные глаза под тяжелыми ресницами. Кормился он не спеша, солидно, часто вскидывая большую голову с удлиненной верхней губой, с которой падали в корыто мутные капли. Срабатывал инстинкт: кормежка — кормежкой, но бдительность терять нельзя, и лишний раз осмотреться — святое дело. Яшка осматривался, шумно вздыхал и опять припадал к лакомству. А уж если Михалыч расстарается и привезет с ближайшего водоема, где у него почти всегда сети стоят, охапку кувшинок, перемешанных с рогозом и осокой широколистной — у Яшки настоящий праздник.
— Ох и взматерел же ты, Яков, — легонько похлопывая лося по крупу, восхищенно говорил Михалыч. — Ну, прямо трактор, а не животное. На тебе, знаешь ли, лес можно трелевать, если что…
Яшка внимательно слушал, двигал большими ушами, переступал с ноги на ногу и снова припадал к корыту.
— Конечно, глупость большую я делаю, — сетовал Михалыч, — что тебя прикармливаю. Я это понимаю, а себя перебороть не могу. Вся беда в том, Яшка, что людей ты совсем не боишься. А это большой бедой может для тебя закончиться…
Как и всякий человек, много времени проводящий в одиночестве, а особенно — на природе, Михалыч много и охотно разговаривал с животными, будь то его любимый песик Тузик, корова Марта или флегматичный, с ленцой, мерин Серко. Все они не один раз испытали неистребимую приверженность к разговорам своего хозяина, хорошо знали и разбирались в оттенках и нюансах его голоса и даже научились так или иначе реагировать на перепады его настроения. И вот теперь, совершенно естественно, Михалыч пристрастился от души поговорить с новоселом. Бывало, Яшка мог часами безропотно слушать его, свесив тяжелую голову и смешно накрыв верхней массивной губой нижнюю, что означало полную удовлетворенность и жизнью, и собой, и Михалычем.
— Человека тебе, Яшка, надо бояться пуще огня, — озабоченно говорил Михалыч, сидя на огромном лиственничном чурбаке для колки дров и попыхивая сигаретой без фильтра в янтарном мундштуке. — Человек, он страшнее пожара и любого волка. От пожара и волка, Яков, ты еще можешь убежать, ножищи-то у тебя вон какие долгие и сильные, а от человека — нет, не убежишь… Сам-то он — тьфу и растереть, — сплюнул себе под ноги Михалыч. — Один желудок ненажорный с кишками на двух ногах да голова для равновесия. Куда ему за тобой угнаться? А вот пуля — догонит. Это трусливое и вечно голодное животное, чтобы набить свою ненасытную утробу, каких только приспособ не изобрело. Ружья, петли, капканы, кольца с шипами, винтовки, карабины и даже яд — все это, Яшка, придумано против тебя. Раньше ты хоть ночью мог спокойно покормиться, мог чувствовать себя в относительной безопасности, а теперь — шалишь… Это двуногое чудовище придумало не только оптические прицелы, но и приборы ночного видения. А с ними тебе, Яшка, полная хана. От них ни на каких ногах не убежишь, ни в какой чаще не спрячешься… Так что проблемы у тебя серьезные, и надо нам с тобой что-то решать. Конечно, есть у меня надежда, что ближе к осени, когда кровь у тебя взыграет, потянешься и ты к какой-никакой комолой красотке. Обязательно потянет тебя к ней, и не спорь, Яшка, природу не обманешь, а там, глядишь, и прибьешься к какому-нибудь табунку, и уйдешь с ним на волю от греха подальше.
Яшка слушал, прядал ушами и тяжело вздыхал, словно и в самом деле догадывался о своей незавидной судьбе.

В субботу приезжал на мотоцикле Николка. Привозил комбикорм и обязательно — сахар для Яшки. А Яшка, заслышав треск мотоцикла, не заставлял себя долго ждать — ломился сквозь заросли, руша все на своем пути, словно боялся, что без него все лакомство Серко или Тузик слопают.
— Привет, деда! — кричал Николка, прислоняя своего железного коня к ограде. — Как Яшка, не сбежал?
— Да куда он от твоего сахара денется? — щурился против солнца Михалыч. — Я одного боюсь, как бы ты своим сахаром животине зубы не попортил. А ему ведь зимою этими зубами ветки деревьев и кустарников перетирать…
— Как — ветки? — удивился Николка, доставая из рюкзака пачку рафинада. — Ему что, сена будет мало?
— А кто ему сена-то в тайге наготовит? — усмехнулся Михалыч. — Я думаю, Николка, что этой осенью мы его на кордоне никакими лакомствами не удержим. Да и, слава богу, нечего ему здесь делать. Пусть к своим родичам уходит, там целее будет. Да ты не переживай, корма ему в лесу хватит. У него желудок так устроен, что запросто переработает любые ветки — осины, тополя, черемухи, березы и даже дуба. А этого добра у нас на его век хватит.
Колька зыркал на деда из-под светленьких ресниц и заметно старался поворачиваться к нему левым боком.
— А я и смотрю, что с твоим приездом у меня на кордоне вроде как посветлело, — хитро сощурился Михалыч. — Да с таким фонарем, как у тебя под глазом, можно в любую темень по тайге ходить. Ну и правильно, Николка, пусть не нарываются.
— Да это все из-за Люськи, — оправдывался внук. — Она же в станционном буфете работает, а там, сам знаешь, всяких хватает, и все липнут к ней…
— А ты женись, чтобы не липли, и дело с концом, — посоветовал Михалыч.
— Мне, деда, и мамка об этом говорит, — задумчиво почесал рыжую репу Николка. — Да что-то не хочется пока. Пойдут пеленки-распашонки, а у меня сегодня работа есть, завтра — нет. Так что подожду пока, осмотрюсь. Может, в город перееду, там работа есть завсегда, а потому и перспективы другие.
— Ну, смотри-смотри, — не стал настаивать Михалыч. — Хозяин — барин.

Между тем дни быстро сокращались. После двадцать второго сентября они стали короче ночей и все продолжали убывать. Но зато сказочно обрядился лес: буквально пламенем полыхнуло по вершинам стройных осин, золотом покрылась липа, горит и никак не может сгореть приречный клен, и лишь ольха, словно и не ждет зимы, все еще на удивление зелена, как летом. Богата, словно среднерусская купчиха, по осени тайга. Вкуснейшие орехи дарит лещина, яркими лампочками горят плоды шиповника, на дубах забурели желуди, тяжелые кедровые шишки клонят к земле могучие ветви. В ясные дни все чаще в прозрачном воздухе серебрятся нити паутинок. Это перелетные паучки-тенетчики украшают «бабье лето».
В очередной раз приехав к деду на кордон, вместе с сахаром достал Николка из небольшого рюкзачка широкую красную ленту.
— Деда! — позвал он Михалыча. — Я нашему Яшке классный галстук привез на шею.
— Какой еще галстук? — выходя из пригона, удивился Михалыч.
— А вот, смотри сюда, — Николка покрутил красную ленту в руках. — Люська к нему даже специальную застежку пришила.
— Ну, и зачем зайцу стоп-сигнал? — не понял Михалыч.
— Ты же сам говорил, что скоро охотничий сезон открывается… Вот я и подумал, что нашего Яшку надо как-то отметить, чтобы видно было — он не дикий, стрелять его нельзя. Ну, как собаки с ошейником. — От собственной сообразительности Николка так и сиял.
— Молодец! — одобрил Михалыч. — Это ты хорошо придумал. Дай-ка сюда, посмотрю.
— А чего смотреть, — торжествовал Николка, — цепляй Яшке на шею и — вперед. Классно получится, вот увидишь.
— Цепляй-то цепляй, — Михалыч внимательно рассматривал мягкую, эластичную ленту, особенно — застежку из пластмассы. — Да как бы нам Яшке не навредить…
— Это как? — не понял Колька.
— А так. Ты знаешь, как его примут в стаде с этим твоим галстуком? Не знаешь. А там пижонов не любят и к себе не подпускают. — Михалыч попробовал ленту на разрыв — она не поддалась. — Прочная, — одобрил он, — будет держаться…
— Ну, а стадо? — насупленно спросил Николка.
— Да думается мне, что к тому времени, как Яшке к стаду прибиваться, выгорит твоя лента, если вообще не порвется, и никто ее не заметит.

 

3

Хорошая музыка мягко обволакивала, манила, обещая какую-то неземную, возвышенную жизнь. Вадик просто тащился от этой музыки, от выпитых двухсот грамм, котлетки по-киевски, необычайно вкусной, сочной, буквально тающей во рту. Но больше всего он тащился от соседки напротив, несравненной Маргариты Иосифовны — просто Марго. Ну что за прелесть были у нее глаза: цвета грецкого ореха, живые, энергичные, подзадоривающие и манящие. Вот эти глаза и музыка, двести грамм «Парламента» и запах дорогих духов, который даже ресторанный воздух не в силах был перебить, окончательно вскружили бедному Вадику голову.
— Будьте добры! — энергично пощелкал он пальцами, издалека завидев в проходе между столиками полногрудую Зину.
— В чем дело? — минут через пять подошла к нему официантка с привычным блокнотиком и карандашом в руках.
— Э-э, — вдруг смутился Вадик, впервые ощутив что-то вроде беспокойства. — Мне бы это, повторить, — промямлил он уже не так решительно, боковым зрением перехватив удивленный взгляд сощурившейся Марго.
— Повторить — так повторить, — невозмутимо ответила Зина, что-то быстро отмечая в своем блокнотике. — Что-нибудь еще?
— Да-да, — торопливо закивал Вадик. — Какую-нибудь закуску… Ну, может быть, селедочку…
— Селедочка у нас идет с луком, — усмехнулась Зина, и хоть убей, но вдруг показалось Вадику, что они как-то понимающе переглянулись с Маргаритой Иосифовной.
— Ну и что? — здесь уже Вадик позволил себе слегка возникнуть, самую малость, но — возникнуть. Мол, в чем дело, кто тут заказывает музыку?
— Да ничего, — чуть ли не зевнула Зина, равнодушно глядя поверх Вадиковой головы. — Просто лучок у нас запашистый… Не боитесь соседей по купе? — И тут же повернулась к Маргарите Иосифовне. — А вы будете еще что-то заказывать?
— Пожалуй, я поддержу Вадима Сергеевича, — улыбнулась Маргарита Иосифовна, — и с удовольствием выпью еще один фужер белого вина. Кстати, мне оно у вас напоминает рейнский «Бурбон» 2007 года… Если вы помните, тогда в Европе случилась засуха и виноград прирейнских долин удался на славу.
Вадик онемел: вот это Марго! Вот дает — вино влет определяет… Но, может быть, просто блефует? Ведь никто и ничего у нас в этих винах не понимает…
— Засуха у нас только у мужиков с похмелья бывает, — Зина сунула блокнотик в карман, забрала со стола грязную посуду и легко заскользила между столиками.
— Странная она какая-то, — задумчиво сказала Марго. — Чем-то сразу цепляет, хотя и ходит как полусонная...
— Вы тоже заметили? — почему-то обрадовался Вадик.
— Что значит — тоже? — усмехнулась Марго и перевела на Вадика свои сумасшедшие грецкие глаза. — Я-то заметила, а вот вы, дорогой Вадим Сергеевич, на кого заглядываетесь? С вами такая шикарная женщина сидит, вам компанию составляет, а вы официанток разглядываете.
— Да это я еще раньше, до вас, заметил, — смутился Вадик, — пока заказ делал.
— Ну, в таком случае, я вас прощаю. — Марго подняла бокал. — Наливайте, что вам там принесли?
— «Парламент», — взбодрился Вадик. — Между прочим, отличная водка!
— Это не водка, Вадик, это — пойло! Вообще-то с женщинами, Вадим Сергеевич, надо пить не водку, поскольку она угнетает, и особенно — когда в большом количестве, а, скажем, выдержанный коньяк или бренди… Ну, да ладно, дело это поправимое, я вас обучу…
Ах, как ударило в голову Вадика от этих слов, как захотелось ему немедленно поступить в обучение к шикарной Маргарите Иосифовне… Немыслимо осмелев и возбудившись (нет, уважаемая и несравненная Марго, далеко не всегда и далеко не каждого водка угнетает, подумалось ему), Вадик решительно предложил:
— Знаете что, Марго, давайте выпьем на брудершафт! — и потянулся с рюмкой к Маргарите Иосифовне.
— Выпьем-то мы выпьем, — невозмутимо ответила Марго, — а вот целоваться будем у меня в купе. Согласен?
Заметив его растерянный взгляд, Марго пояснила: — Я ведь привыкла ездить одна. Знаете, бывают такие попутчики… Ну, вы понимаете…
— Конечно! — Вадик чуть ли не прыгал от счастья. — Мне однажды такой старикан попался…
— Не будем о грустном, — прикрыла ореховые глаза хорошо ухоженными ресницами Маргарита Иосифовна.
— Конечно — не будем! — радостно поддержал ее Вадик.
Они чокнулись, Марго многообещающе качнулась над столом в сторону Вадика и медленно, сквозь зубы, выцедила вино до дна. Поставив фужер на стол, аккуратно промокнула пухленькие губы салфеткой и решительно сказала опешившему Вадику:
— Я пошла.
Увидев его жуткое разочарование, она довольно засмеялась и продолжила: — А вы допивайте, извините, свою водку и приходите ко мне…
— Но куда? — чувствуя, как бешено колотится у него сердце, пробормотал Вадик. — Куда приходить?
— Девятый вагон, купе номер семь. Стукните три раза… Но — не раньше, как через полчаса, — и улыбнулась, и поднялась из-за стола, держа спину удивительно прямо, и пошла, обдав Вадика ароматом французских духов.
И продолжала томить растревоженную душу Вадика инструментальная музыка тридцатых годов прошлого века, доносившаяся из мощных стереоколонок, установленных на полу возле буфетной стойки. Кто поставил музыку, кто менял диски, кто управлял, наконец, настроением Вадика через эту музыку, было непонятно. Никакого буфетчика или буфетчицы, да и вообще кого-либо, кроме Зины, он так и не заметил. Казалось, она одна обслуживает клиентов, разливает напитки, следит за стереомагнитофоном, кассирует деньги и, наконец, сама же готовит на кухне неправдоподобно вкусную для вагона-ресторана пищу. Вадик очень удивился, когда все это сообразил, и легкая тень непонятной тревоги вновь набежала на его взволнованное будущим свиданием сердце. Но это длилось лишь одно мгновение, смешное и глупое мгновение, потому что вслед за ним встали перед мысленным взором Вадика аппетитные губки Марго, про которые почему-то говорят, что они бантиком, и полные орехового мрака вытянутые к вискам глаза, и четко обозначенная, хотя и небольшая, грудь этой несравненной женщины…
Волнуясь и спеша, Вадик наполнил рюмку, подцепил вилкой остаток салата и с удовольствием выпил, хотя и не почувствовал ни вкуса, ни крепости водки. Он удивился и тут же опрокинул в себя вторую стопку «огненной воды», которая показалась ему не крепче слегка забродившего яблочного сока.

За темным окном проносились жуткие просторы России, на которых не только две величайшие армии мира — Гитлера и Наполеона — можно было похоронить, но и все могущественные империи в момент их наивысшего расцвета, включая несравненную империю Александра Македонского и таинственную, словно из иной планетной цивилизации возникшую, империю Чингисхана. Все они бесследно растворились бы, словно горстка песчинок в океане, на просторах нечерноземной России, сгинули в бесконечных горных распадках, утонули в кочковатых марях, впаялись в липкий глинозем и, безусловно, вмерзли бы в бесконечную и бездонную тундровую зыбкость.
Темно за вагонным окном, неуютно, лишь мелькают бетонные столбы высоковольтной линии, да изредка промелькнет, словно из бездны в бездну упавший метеорит, огонек пристанционного домика, громыхнут стрелки на въезде и выезде никому неведомой станции, и вновь непроглядный мрак и жуть российских просторов…
Водка кончилась, а Вадик сидел трезвый и счастливый, весь в ожидании и предвкушении, сгорая от нетерпения, то и дело бросая взгляд на циферблат часов. Но время сегодня было не его союзником: стрелки словно прилипли к двум цифрам, означающим без пятнадцати минут десять. Они не двигались, и даже секундная стрелка, всерьез казалось Вадику, ползла по циферблату, как подмороженная муха по стеклу. Пару раз он не выдержал и легонько встряхнул рукой — бесполезно.
И как-то долго, очень долго, не приходила Зина с расчетом, хотя Вадик нетерпеливыми жестами уже несколько раз подзывал ее к себе. Но, опять же, все в эти минуты ожидания казалось Вадику нестерпимо долгим, весь мир словно бы сговорился против него и — никуда не спешил, никого не догонял. Зато подошел, вернее будет сказать — подковылял, парень-инвалид на костылях. В потрепанном, непонятно какого цвета и кроя пиджачке, из-под которого выглядывал грязноватый воротник клетчатой рубахи, в камуфляжных, пестрых брюках, подвернутых выше колен, на двух белых больничных костылях, вытертых под мышками до серого пластикового цвета, он давно уже маячил в проходе вагона-ресторана, подолгу задерживаясь у столиков. Вадик успел заметить, что инвалиду многие наливали, и он охотно выпивал, пряча фуражку с подаяниями в глубокий карман. Потом он фуражку доставал, зажимал козырек в левой руке вместе с поперечной ручкой костыля, и переходил к следующему столику.
— Подайте инвалиду спецназа, — сказал он, глядя на Вадика невероятно синими, пронзительными глазами. — Сколько можете…
Глаза инвалида завораживали, от них трудно было оторваться, они, словно глубокая промоина в паковом льду, настойчиво манили к себе, втягивали. И сладко, и жутко было в них смотреть.
— Как же тебя угораздило? — с трудом отрываясь от синих промывов, Вадик опустил взгляд на ноги инвалида, вернее на то, что от них осталось.
— Дагестан… Зачищали одно горное селение, — с привычным равнодушием начал рассказывать парень. — Стоял в оцеплении возле одного богатого дома, по оперативным данным — мирного. Ну, стоял и стоял. Потом через калитку вышел их аксакал, а по-нашему — дедушка. Весь седой и красивый такой, с бородой и добрыми глазами. Сынок, говорит он мне, помоги, там мою внучку проклятые боевики наручниками к решетке приковали. Я и пошел, привык старикам верить… А кому еще? — парень сощурил синие злые глаза, скрипнул зубами, качнувшись на костылях. — Пошел, а там растяжка, ровно посередине двора… Чтобы, значит, ворота не попортить и крыльцо с входными дверями в дом… Пока со мною возились — боевики через калитку в лес ушли… Старик тот хорошо по-русски говорил, вроде как школьным учителем был. Говорят, очень Лермонтова любил, стихи его наизусть знал… Ну и вот, значит, благословил меня вместе с Лермонтовым в инвалиды… А родное и благодарное отечество, понятно, тоже благословило, вот, костыли бесплатные выдали и пенсию, соответственно, в два прожиточных минимума. А у меня жена, мать с сестренкой и двое детей. Все одной семьей в одной двухкомнатной квартире проживаем, и все — безработные. Наш цементный завод закрыли, на месте трикотажной фабрики азеры рынок открыли. Работы — никакой…
Вадик отдал стольник. С сожалением взглянул на пустой графинчик. Инвалид перехватил его взгляд, усмехнулся:
— Будет с меня, а то домой не дохромаю…
И поковылял дальше, высоко откинув голову над узковатым в плечах пиджачком.
Темно за окном. Непроглядно… Темна, загадочна и непроглядна человеческая жизнь в России, и каждого из нас, гордого, самонадеянного, уверенного в себе и своих силах, поджидает в жизни своя растяжка в свой урочный час…
— Вижу, вижу, — вдруг, словно из-под вздрагивающего под ногами вагонного пола, появилась официантка с блокнотиком в руках. Вадик даже вздрогнул от неожиданности. — Вижу, Котик, вижу, как ты торопишься, прямо копытом бьешь, — усмехаясь, сказала Зина. — Успеешь, золотой, какие твои годы… Все ты еще успеешь, если не остановят, — как-то загадочно, непонятно сказала она.
— Кто? — удивился Вадик, невнимательно заглядывая в счет.
— Узнаешь, — многозначительно ответила Зина. — Но позже…
— Узнаю, — весело ответил Вадик, хотя совершенно не понимал, о чем идет речь. — Обязательно узнаю… Вот, возьми, и сдачи не надо.
— Щедрый, — забирая деньги, опять усмехнулась женщина, но как-то так, одними губами. — К ней торопишься?
— К ней, — ответил Вадик, торопливо пряча кошелек с деньгами в задний карман джинсов.
— А я? — вдруг спросила Зина, глядя на Вадика странно расширившимися, темными глазами. — Как же я теперь?
— Но я… я… — Вадик растерянно и жалко смотрел на Зину, внезапно вспомнив их недавний, многообещающий, полный скрытых намеков, разговор.
— Забыл, — засмеялась Зина, касаясь Вадика пышными и ненормально горячими грудями. — Совсем забыл, котик… Ну, ничего, я не обижаюсь, я никогда на красавчиков не обижаюсь. Я их просто люблю… Пошли?
— К-куда? — глупо таращась на Зину, враз пересохшими губами спросил Вадик.
— Узнаешь, — вновь непонятно ответила она.
И Вадик покорно пошел следом за Зиной, невольно отмечая, как тяжело и призывно покачиваются ее бедра, как стройны и крепки под короткой фирменной юбкой ее ноги в неожиданно маленьких, элегантных туфельках на среднем каблуке. Через гремящий и нещадно раскачивающийся тамбур они прошли в соседний вагон, миновали два или три купе, прежде чем Зина громко щелкнула замком, легко откатила дверь на роликах и знаком пригласила его входить. Мало что понимая, растерянный Вадик шагнул через порог и тут же услышал, как хлопнула за спиною дверь, и прямо в его шею тяжело задышала Зина. Он медленно, словно ожидая какого-то подвоха, развернулся и тут же уперся в ее потрясающую грудь. Руки Вадика как бы сами собой сомкнулись за спиною женщины и медленно сползли на ягодицы. Дыхание у него тут же сбилось, он засопел, шумно и прерывисто вдыхая воздух сквозь стиснутые зубы, в то время как проворные руки Зины в одно движение сдернули с него рубашку, следом, вжикнув молнией, скатились на пол джинсы…

 

4

Тепло и уютно в Серегином Ковчеге, как прозвал свой домишко в бывшем дачном кооперативе бывший интеллигент, Сергей Юрьевич Скворцов. А что — жить можно. Домишко хоть и неказист с виду, скатан из еловых брусьев, зато хорошо проконопачен, а внутри еще и вагонкой из липы обшит.
Но одним домиком жив не будешь. Есть при домике небольшой огород, соток на пять, который Сергей по весне засаживает в основном картофелем. Делает он это, казалось бы, по инерции, безо всякого желания, а картошка, между тем, родится у него на удивление крупная, рассыпчатая, с приятным розовым оттенком. Грядка под многолетний лук, изрядно унавоженный небольшой огуречник да грядка под морковь и свеклу. Тыква у него посажена вдоль ограды, и плети ее разрастаются, бывает, на десяток метров, одаривая по осени Сергея шести-, восьмикилограммовыми ядрами ярко-оранжевого цвета, которые он прозывает чушками. Когда поздней осенью пожелтеет, увянет и спадет, наконец, на землю всякий лист, чушки, летом едва заметные среди травы, вдруг начинают горбатиться вдоль ограды далеко заметными круглыми спинами.
И еще одно неоспоримое богатство есть у Сергея, вернее — сохранилось от прежней, далеко не бедной жизни — ладный, на совесть сработанный, бетонный погреб, представляющий собою как бы небольшую глухую комнату в виде куба два на два метра, с хорошей вытяжкой и деревянным настилом на полу. В этом погребе, вход в который был хитроумно замаскирован в кладовой, заваленной ненужной, полусгнившей утварью, огородные припасы преспокойно хранились почти до середины следующего лета.
В свое время Сергей блестяще окончил факультет журналистики в Московском университете, сотрудничал в нескольких центральных газетах, был известен как яркий публицист первой половины нулевых годов. Когда грянул над ним гром и разверзлися хляби небесные, смывшие не только престижную работу в краевой газете, но и современную квартиру в шикарном спальном районе, счета в двух банках, приличное авто, Сергей Юрьевич в одночасье вдруг оказался на положении «бичика» безо всякого будущего. Но он не пропал, не сгинул в вокзальной круговерти, не сошел с круга по пьяной лавочке, хотя и было от чего. Даже самые близкие люди не знали (и слава богу!), что сохранилась у него эта дачка, записанная на покойную мать, а в мало кому известном банке, под хорошие проценты на предъявителя, лежала у него хоть и небольшая, но вполне достаточная сумма «на бедность». И вот бедность пришла, и предусмотрительный долларовый «схрон» стал работать на нее.

Осень — любимая пора Сергея… День ото дня спадает изнурительная летняя жара. Прохладнее становятся ночи. Утрами дымная роса, обильная и холодная, клонит травы долу. Тут и там серебристыми паутинками изукрашены кусты шиповника. Ярко рдеют на зарослях боярышника, что неприступной стеной встал сразу за границей огорода, кисловато-сладкие мучнистые плоды. Как известно, ветви боярышника обильно усыпаны жесткими колючками, так что никому не продраться с тыла сквозь густые заросли боярки, с каждым годом все плотнее окружающей «поместье» Сергея.
Рыжая сука Найда лежит на теплых досках крыльца, сладко посапывая и изредка перебирая лохматыми лапами во сне. Снится ей, как ни странно, дивный охотничий сон. Якобы она, молодая, рослая и сильная, гонит по смешанному лиственничному редколесью зайца, гонит давно и упорно, в азарте захлебываясь лаем. Заяц старый и опытный, он уходит от Найды на крупных махах, делая ложные сбежки и петли, дабы сбить ее со следа. И светит полуденное солнце, и осень вызолотила леса в яркие наряды, и где-то там, у заячьей лежки, прислушиваясь к звонкому лаю Найды, поджидает ее с ружьем в руках хозяин. Найда напрягает силы, расстояние между нею и зайцем сокращается, уже отчетливо слышен ей запах страха, который исходит от насмерть перепуганного зайца, как вдруг сквозь сон она слышит громкий стук входной двери. Найда моментально просыпается, вскакивает на подрагивающие со сна лапы и преданно смотрит на вышедшего из дома хозяина. Сладко потягиваясь со сна, пристанывая, он вскользь смотрит на собаку и добродушно спрашивает:
— Что, Найдочка, хорошо мы с тобой поспали? — и сам же себе отвечает: — Хорошо поспали, куда с добром.
Найда припадает на передние лапы, тоже потягивается и зевает, широко распахивая розовую пасть с мелкими, частыми зубами.
— Эх ты, соня, — улыбается Сергей и любовно треплет собаку за загривок. — Шла бы лучше рябчика нам на ужин добыла, а то валяешься, блох плодишь…
Найда сидит на теплых половицах и снизу вверх преданно смотрит круглыми золотистыми глазами под светленькими короткими ресничками на хозяина. Помесь сеттера бог знает с кем, была она удивительно сообразительна и добра к человеку. Однако и человека умела распознать за версту, видимо, наученная предыдущим горьким опытом, о котором знала лишь она одна. К доброму человеку шла сразу, решительно, подставляя лобастую голову под ласку. Дурного — сторонилась, хотя делала это деликатно, не обижая. Однако главное и несравненное достоинство Найды было в великой страсти к охоте на пернатую дичь и зайцев. Надо было видеть ее неподдельное горе, когда она окончательно поняла, что Сергей не охотник. Три дня она провалялась в закутке, спроворенном для огородного инвентаря, не притрагиваясь к пище, прикрыв лохматой лапой чуткий нос. Три дня она презрительно игнорировала Сергея, пока не осознала, что и такие люди бывают. В конце концов, этот вопиющий недостаток не помешал же Сергею подобрать ее на просеке в глухом лесу, где она, готовая издохнуть от голода, почти неделю прождала своего прежнего хозяина, и ждала бы дальше, до своего смертного часа. К ней несколько раз подходили чужие люди, звали с собой, она убегала в лес, пряталась, а когда люди уходили, возвращалась точно на то место, где стояла машина ее хозяина. К Сергею подошла сама, ткнулась теплым носом в его колени и так при нем и осталась.
— А мне сон какой-то чудной приснился, — присев на ступеньки крыльца и запустив ладонь под ошейник Найды, где была особенно мягкая, шелковистая шерсть, начал рассказывать Сергей. — Словно бы недалеко от нас какой-то цыганский табор объявился. И так ярко у них костер горит, такие красивые песни они поют, что я не выдержал и пошел к ним. А ты, Найдочка, вдруг вся ощетинилась, я тебя такую никогда не видел, и цап меня за гачину брюк, и не пускаешь. Я матерюсь на тебя, гачину вырываю, а ты всеми четырьмя лапами уперлась и — ни в какую… Разозлился я, пнул тебя ногою, хорошо пнул, а ты не пускаешь… Глянул я, а табора уже и нет, — с сожалением говорит Сергей. — Костер не горит, и никто уже не поет… К чему бы это, а, Найда? — спрашивает он собаку, поглаживая ее за ухом. — А ведь это ты меня от какой-то беды хотела отвести, я так понимаю, а я тебя ногой, в благодарность, как и всякий человек, — вздыхает Сергей. — Хотя, если честно, никогда в жизни никого не ударил и не собираюсь.
Найда внимательно слушает Сергея, втягивая воздух чуткими ноздрями, да изредка постукивает по половицам крыльца ее смолоду купированный, короткий хвост.

Судьба благоволила Сереже Скворцову, выпускнику факультета журналистики Московского государственного университета. Приехав из глухой сибирской провинции, Сергей безо всяких протекций и блата легко поступил в престижный вуз. Так же легко учился на излете бурных девяностых годов, дважды попадал на практику в «Комсомольскую правду» и там неплохо зарекомендовал себя. От природы он был наделен быстрым, сообразительным умом, привлекательной внешностью и ценным для журналиста качеством — легко и просто располагал к себе людей. Но, умея разговорить человека, Сергей и сам при определенных обстоятельствах легко мог наболтать лишнего, приоткрыться чуть больше, чем следовало…
Перед защитой диплома его приглашали на работу сразу несколько московских газет, в том числе и набиравшая силу и тираж «Комсомольская правда», у руля которой с недавних пор встали молодые журналисты-дальневосточники. Однако Сергей выбрал родную краевую газету, и на то были у него веские причины.
Пару лет назад, совершенно неожиданно, мать разбил тяжелый паралич. Выписавшись из больницы, на свою любимую работу, в библиотеку, она уже не вернулась, поскольку получила инвалидность и передвигалась по квартире с помощью костылей. Тихие библиотечные бабушки, отдавшие загибающемуся просвещению всю свою жизнь и взамен не получившие от правительства ровным счетом ничего, слава богу, не оставили ее в беде. Это — причина первая. Вторая, не менее существенная, но более безнадежная — одноклассница Лера Осломовская, в которую Сергей был влюблен. Стройная, белокурая бестия, пра-пра-правнучка сосланных в сибирскую ссылку гордых польских шляхтичей-бунтарей, унаследовала от своих пра-пра-прабабушек гордый, независимый характер, неземную красоту и мало сознаваемую ею самой страсть к приключениям. Пока влюбленный Сергей учился в университете, Лера успела объехать весь мир, так и не окончив филфак краевого пединститута. Зато она последовательно перебывала манекенщицей, фотомоделью, стриптизершей и бог знает кем еще. Она так умудрилась заполоскать мозги Сереже Скворцову, что и после всех своих перевоплощений оставалась для него самой желанной и неподсудной. А болтали, между тем, о ней в городе много и самое разное…
— Скворец, — сказала она при очередной встрече, через два года после отъезда Сергея на учебу в Москву, — и ты веришь всей этой чуши?! Сережа, ты — самый умный в нашем классе, самый честный и красивый, наконец, как ты можешь даже думать об этом?
— Но газеты писали, — начал оправдываться Сергей, — что бандиты покровительствуют тебе, что тебя видели в казино с Мармеладом…
— Сережа! — вскинула темные брови Лера. — Я тебя не узнаю… Ты сам будущий журналист, я твои репортажи постоянно в «Комсомолке» читаю, и ты веришь этой газетной брехне?! Да там же все куплены на корню: что им скажут, то они и пишут… Не знаю, как в твоей «Комсомолке», а у нас честный журналист — это нонсенс! Все они продажные, все на кого-то работают…
— Но, Лера, зачем же обобщать? — попытался возразить Сережа. — Как и везде, в любой профессии, журналисты бывают разные...
— В том числе и продажные, ты хочешь сказать?
— Лера, ты передергиваешь… Я совсем не об этом тебе говорю…
— Скворцов, не спорь со мною! — надула полненькие губки Лера. — Ты там, в своей Москве, ничего не знаешь и не можешь знать о наших газетах… Вы там с жиру беситесь, совсем охренели, честно говоря, а здесь преступников ищете… Главные преступники и ворье за вашими красными стенами сидят, всю страну под себя подмяли, со всех дань берут, как при татаро-монгольском иге, а ты мне про честных журналистов рассказываешь?
До глубины души возмущенный этим бесцеремонным «вы» и «ваши», Сережа нешуточно обиделся на Леру:
— Если хочешь знать, я вообще политику не люблю и политикой в чистом виде не занимаюсь. Поэтому не надо мне красные стены приписывать. Они не мои и никогда моими не будут… Там своих хозяев хватает…
— Ну да, вы в своей «Комсомолке» одни светские сплетни печатаете. Кто кого трахнул, кто кого бросил, кто кому дал, — наследница польской шляхты с гордым презрением сощурила бирюзовые глаза, покачивая длинной, стройной ножкой в элегантной черной туфельке. — У вас там, честно говоря, собрались какие-то явно озабоченные мужики… А может, вовсе и не мужики? Уж больно вы любите в чужом белье копаться.
— Знаешь, как это называется? — сумрачно спросил Сережа.
— Как? — насмешливо улыбнулась Лера.
— С больной головы — на здоровую, вот как! Я про тебя спрашиваю, я хочу знать, почему о тебе такое пишут, а ты мне про кремлевские стены рассказываешь…
— Я не пойму, Скворцов, ты хочешь со мной поссориться?
Сережа этого не хотел.

Еще два года спустя, на преддипломной практике, Сережа Скворцов попал в родной город как спецкорр газеты «Известия». Командировка, как вначале показалось Сереже, была пустяковая, связанная с браконьерством, которым и при советской власти изрядно грешили лесозаготовительные предприятия. Но стоило ему выехать в леспромхоз и поговорить с авторами письма в «Известия», как он понял, что проблему явно недооценил. Заготовка древесины в орехово-промысловой зоне, где испокон века заготавливали орех и брали живицу местные жители, и где каждое «хлебное» дерево десятилетиями кормило конкретную семью, была не только недопустима, но и преступна. Однако же она велась и с каждым годом все в больших масштабах. И уже начали греметь в кедрачах ружейные выстрелы, а в селеньях заполыхали усадьбы наиболее беспокойных активистов, требующих запретить рубку кедра.
С головой окунувшись в эту проблему, казалось бы, ясную и понятную любому дураку, Сергей очень скоро понял, что ходит по заколдованному кругу, и чем дальше, тем меньше понимает, где правые, а где виноватые. Но самое поразительное было в том, что виновных в этой ситуации он вообще не нашел. Были доведенные до полного отчаяния люди, были вымирающие от голода и безысходности села, жители которых остались без работы и своего векового промысла, был в Москве, за кремлевскими стенами, президент Путин, гарант Конституции, разговорчивый, энергичный, ироничный, и только виноватых в преступном промысле кедра Сережа Скворцов не увидел.
— Я вот что тебе скажу, Сергей Юрьевич, — сочувственно вздохнул бывший директор бывшего леспромхоза-миллионера, бывший депутат Верховного Совета, Герой Социалистического Труда, ветеран Великой Отечественной войны Степан Иванович Слепенчук, — не по Сеньке шапка! Тебе эту проблему не поднять и, знаешь, почему?
— Почему? — спросил озадаченный Сережа.
— А потому, что корни этой проблемы — в Москве. Здесь, у нас, только вершки…
— Да почему в Москве?! — осерчал Сережа. — Почему всегда и все валят на бедную Москву? А я вот слышал, что у вас тут всеми лесными делами заправляет некая Боярыня… Но вы мне о ней почему-то не говорите?
Степан Иванович приподнял правую кустистую бровь, внимательно всмотрелся в Скворцова и с усмешкой сказал:
— Ну, вот видишь, кое-что ты все-таки узнал… А на Москву валят, Сережа, потому, что там законы пишут. И такие хитрые там у вас законы пишут, что по ним все леса, реки, фабрики и заводы, золото, нефть и газ, платина и алмазы, наши леспромхозы, рыболовецкие артели и прочая, прочая давно уже москвичам принадлежат. Они сидят там, сволочи отмороженные, прости господи, в Барвихе или в Сочи, в кабаке или казино, а по всей Руси нефть качают, последнюю рыбу долавливают и последний лес на нет сводят, спирт гонят и пшеничку растят, чтобы доходы со всего этого у московских ушкуйников оказались. У них глаза уже, как щелки в копилке, они жиром заплыли, от них уже на всю страну смердит, а они все хапают и хапают… И плевать они хотели на пухнущих от голода людей, на пачками вымирающих ветеранов… А что касается Боярыни, она лишь передаточное звено: через нее деньги в Москву перетекают, только и всего. Но здесь, у нас, она очень большой человек, поскольку через криминал все к своим рукам прибрала.
— Ну, и как мне с нею связаться? — живо поинтересовался Сергей.
— А зачем? — Степан Иванович с любопытством посмотрел на него. — С мельницами пободаться хочешь?
— Хочу! А главное — хочу понять, что же это за люди, откуда они у нас взялись и почему не видят, что они творят…
— Молод ты еще, Сережа, ой, молод! — усмехнулся Слепенчук. — Смотри, не попасть бы тебе в большую беду. Ныне хоть и другие времена, а беспредел прежний творится… Ну, а телефончик запиши, телефончик я тебе дам. К ней-то тебя вряд ли допустят, а вот с ее холуями, может, и поговоришь…

 

 

Глава III

 

1

Тамара с Дашкой вернулись из города только под вечер. Оказывается, заезжали на квартиру, половину покупок там оставили, половину с собой привезли. Но и этой половины было столько, что шофер Володя едва в охапке на второй этаж принес. Какие-то коробки, коробочки, фирменные пластиковые пакеты, спортивная Томкина сумка — все это было свалено в общую кучу на диване.
— Чего это вы столько понабрали? — искренне удивился Толик, с недоумением разглядывая многочисленные покупки. — Можно подумать, что вы до сих пор голые ходили… Или вам все это бесплатно дали?
— Папа, ты ничего не понимаешь, — первой ответила Даша, смешно морща прямой короткий носик и деловито перекладывая коробки. — Наступили осенние распродажи. Сейчас не купишь, потом вообще не найдешь… Знаешь, сколько мы магазинов объехали, — Дашка растопырила пальцы на правой руке и, немного подумав, прибавила к ним еще два пальца на левой. — Вот!
Дочурка явно говорила все это с материных слов, но тем забавнее звучали в ее изложении взрослые проблемы. Сама она, в хорошо сидящих на ней фирменных джинсах и красной в крупную полоску кофточке, в китайских кроссовках, но — аля Adidas, ладненькая, крепко сбитая, с белокурыми локонами на плечах, была ну просто прелесть. Толик не выдержал, подхватил ее на руки, прижал тепленькое, родное тельце к себе, с удовольствием зарываясь носом в пахнущие лесной свежестью волосы. Дашка на минуту притихла, отдаваясь отцовской ласке, но вдруг спохватилась, уперлась в его грудь ручонками и капризно возмутилась:
— Папа, ну что же это такое, в самом деле? Что за нежности?
— А что такое? — засмеялся Толик Ромашов, не выпуская дочь из объятий.
— Я тебе что, маленькая?
— А что, большая?
— Пусти! — Дашка рассердилась. — Отпусти меня сейчас же…
Пришлось Толику отпустить на пол маленькое, взъерошенное существо, до безумия родное и близкое.
— Папа, а мы тебе хорошие-прехорошие туфли купили, — выдергивая из общей кучи белую продолговатую коробку, радостно сообщила Даша. — Если не подойдут — можно будет поменять. Нам так в магазине сказали…
— Ну, спасибо! Ну, молодцы! — принимая коробку, расчувствовался Толик. — Как же это вы догадались мне туфли купить?
— Ты у нас вечно в старой обуви ходишь, — серьезно упрекнула отца Даша. — Совсем за собой не следишь. Вот мы и купили…
— Даша! — закричала из ванной комнаты Тамара. — Доченька, принеси мне из нашей спальни полотенце…
Даша побежала за полотенцем, а Толик, прихватив необычайно легкую коробку с обувью, пошел к себе в кабинет на второй этаж.

Уютно расположившись в любимом кресле и включив на компьютере скайп, Ромашов взялся за ножницы, намереваясь разрезать упаковку с обувью. Но в это время резко зазвонил телефон внутренней связи.
— Слушаю, — с легкой досадой ответил Толик, собравшийся с толком и расстановкой насладиться подарком своих любимых женщин.
— Извините, Анатолий Викторович, к вам Мартынов подъехал, — степенно сообщил Петр Борисович. — Пропускать?
— А то! — искренне обрадовался Ромашов. — Конечно, пропускать! И пусть он сразу ко мне в кабинет поднимается.
— Понял, будет сделано! — энергично отрапортовал охранник.
Выглянув в высокое, стрельчатое окно полукруглого эркера, забранное узорной решеткой и больше напоминавшее средневековую бойницу, Толик увидел въезжающий в ворота роскошный джип «Лексус» своего давнего друга, и сердце у него радостно забилось в предчувствии небольшой выпивки по поводу и душевного разговора. Сдвинув журнальный столик поближе к кожаному дивану, он распахнул створки вместительного бара и, слегка поколебавшись, извлек из него французский коньяк «Хеннеси», два бокала, коробку конфет и крупный, продолговатый лимон.
— Какие люди! — радостно вскричал Толик, увидев степенно входящего в кабинет друга. — И без охраны…
— Охрана, будь она неладна, в машине в карты режется, — проворчал Мартын, обнимая и крепко тиская Ромашова. — Тоже ведь, если взять по всей России, сколько этих бездельников развелось! Целая армия здоровенных мужиков годами мается от безделья, а ведь могли бы таких дел наворочать…
Мартын, с которым Толик лет десять назад начинал риэлторский бизнес, удачливый и расчетливый мужик, умевший легко выходить из, казалось бы, самых безнадежных ситуаций, остался у Ромашова единственным школьным товарищем, с которым они несколько лет подряд сидели за одной партой. Крупный, белобрысый, с большой лысоватой головой, сидевшей, казалось, прямо на плечах, с маленькими, подозрительными глазками, в бизнесе он обладал железной хваткой, и уж кому-кому, а Мартыну без охраны было никак нельзя. Слишком много обиженных в лихие девяностые осталось за бортом торпедного катера, на котором Геннадий Иванович Мартынов стремительно ворвался в риэлторский бизнес, несказанно расцветший в разгар жилищного строительства середины нулевых, когда банкиры с кредитами буквально бегали за снисходительно ухмыляющимся Мартыном. И не только сам ворвался, но и Толика на водных лыжах на буксире за собою втащил. И поэтому Мартын для Толика как священная корова для индуса.

— Ну, привет, отпускник! — басовито говорит Мартын, с удовольствием усаживаясь в просторное кресло с деревянными подлокотниками. После отдыха в Таиланде они еще не виделись, и поэтому оба были искренне рады встрече. — Вижу, классно загорел ты там, в тропиках, подкоптился так, что как бронзовый Будда стал. Ну и молодец, что отдыхать умеешь!
— А тебе кто не дает? — разливая коньяк в бокалы, спросил Толик. — У тебя же все крутится-вертится… Директоров и замов — хватает… Какие вопросы?
— Да никаких, — легко засмеялся Мартын, забирая свой бокал с коньяком, почти полностью утонувший в его большой лапе. — Никаких проблем, дорогой Анатолий Викторович, пока не наблюдается, кроме одной…
— Ну и что это за проблема? — недоверчиво глянул на него Ромашов.
— Деньги некуда девать, — Мартын одним махом выдул коньяк, задержал дыхание, выдохнул, взял из коробки продолговатую конфету. Смачно, вкусно, аппетитно разжевал, проглотил и вдруг пронзительно и коротко взглянул на Толика холодными серыми глазами. — Хочу с тобой поделиться…
— Не понял? — в самом деле, ничего не понял Толик.
— Наливай, — по-хозяйски распорядился Мартын, — сейчас поймешь…
Выпили по второй, закусили, сладко передыхая несравненное тепло и аромат хорошего французского коньяка. В это время вошла Тамара, свежая, опрятная после ванной, в стройнившем ее шелковом японском халате-кимоно. Расцеловавшись с поднявшимся ей навстречу из кресла Мартыном, она встала за спиной счастливо улыбающегося Толика, заботливо спросила:
— Мальчики, вы кушать вообще-то собираетесь?
— Смотря чем ты нас будешь кормить, — заметно оживился Мартын, переводя добродушный взгляд с Толика на Тамару.
— Сегодня у нас мясо по-тайски с соусом и кольраби на гарнир, — гордо ответила Тамара. — Ну и твои любимые щупальца кальмара во фритюре. Надеюсь, вас это устроит? Или что-то еще в ресторане заказать?
— Томка! — завозился в кресле довольный Мартын. — Какой там ресторан! Да и вообще, если бы Толян не опередил меня — я бы на тебе женился, честное слово!
— Да у тебя и Ленка ничуть не хуже, — засмеялась Тамара и, чмокнув мужа в щеку, направилась к выходу.
— Это верно, — не стал возражать довольно засопевший Мартын. — Ленка у меня — первый класс!

Тамара вышла, и Ромашов вопросительно уставился на Мартына. Довольно посапывая в предвкушении хорошего ужина, Мартын глазами показал на бутылку. Толик поспешно разлил по бокалам коньяк.
— У меня для тебя две новости, — разглядывая содержимое бокала на свет, с легкой усмешкой сказал Мартын. — Одна хорошая и вторая… — он выдержал довольно продолжительную паузу, — ну, очень хорошая… С какой начнем?
— Ну и темнило же ты, Мартын, — облегченно перевел дух Толик. — Без вечных своих заморочек никак не можешь?
— А то, — довольно крякнул снисходительно улыбающийся Мартын. — Так с какой?
— Давай, наверное, с хорошей…
— Как скажешь… В общем, так: «Кредитбанк» в ближайшее время будут банкротить... Цена вопроса… — Мартын опять сделал длинную, выжидательную паузу, — пятьдесят миллионов деревянными… Конкурсный управляющий — наш человек. Я с ним несколько лет назад «Сибнефтепродукт» банкротил. Проверенный и очень толковый товарищ, так что сюрпризов не будет… Улавливаешь?
— Не совсем, — Толик нахмурился. — Вернее, пока вообще ничего не понял…
— Тебе его надо брать! — решительно заявил Мартын.
— Мне?! — опешил Толик. — Пятьдесят миллионов? Да у меня таких денег, ты же об этом прекрасно знаешь, отродясь не бывало… Ты что, Мартын, в натуре, гонишь…
— Подожди! — Мартын властно поднял руку. — Не заморачивайся раньше времени… Я бы и сам его взял — не вопрос, да у меня, как ты знаешь, банк уже есть… Ну и в Сочинскую Олимпиаду я в этом году основательно вложился… Там навар — миллиардами пахнет, не до новых банков мне. А вот тебе развиваться пора, хватит по мелочевке мельтешить… Все эти твои турбюро, брокерские конторы и спортинвентарь — вчерашний день… Пусть этими делами бакланы занимаются.
— А деньги? — безнадежно спросил Толик. — Я если половину этой суммы по сусекам наскребу — хорошо…
— Не вопрос, — отмахнулся Мартын. — Деньгами я тебе, разумеется, помогу. И даже без процентов деньжат тебе подкину, в память, так сказать, общей школьной парты, — он весело засмеялся. — Ну, так как?
— А Костя Балашов? — задал главный вопрос Толик, с легкой укоризной глядя на своего старого друга и одноклассника.
Мартын завозился в просторном кресле, засопел, с явным неудовольствием покосившись на своего давнего товарища.

Костя Балашов вместе с ними в школе не учился, но риэлторский бизнес в конце девяностых годов они вместе поднимали. Бегали по квартирам в разных концах города, обивали пороги в очередях у нотариусов, давали многочисленные объявления в бесплатные газетенки и расклеивали их на столбах возле автобусных остановок. И страшной клятвой поклялись, что клиентов друг у друга перебивать не будут, хаять конторы конкурентов — тоже, и Костя ни разу слова своего не нарушил. Чуть-чуть оперившись, он начал заниматься биржевыми бумагами и неожиданно преуспел в этом деле. Когда в городе появился «Кредитбанк», друзья и подумать не могли, что он принадлежит Косте Балашову. Бизнес гласности не любит, это понятно, и все же они слегка обиделись на своего близкого по бизнесу друга, без лишних разговоров поднявшего такое серьезное дело, в то время как они лишь начали обзаводиться личными офисами. А Балашов, между прочим, лично для них оставался прежним Костей, и дважды серьезно выручал Толика, подкинув ему беспроцентные кредиты. Мартын обошелся без его помощи, но твердо и всегда знал: случись что — Костя Балашов в беде не оставит…
А потом по городу прошел слух, что Костя Балашов основательно присел на бутылку — серьезно забухал — и не только… И хотя половина начинающих предпринимателей валят свой бизнес именно по причине бухла, к Костику это никак не могло относиться. Так думали они с Мартыном. В самом деле, ломались ребята потому, что у них появлялись свободные деньги, а следом — друзья, подруги, угодливые помощники, и — пошло-поехало. Но Костя давно и прочно встал на ноги, был женат на Маринке, умной, пробивной бабенке, хорошо знавшей, где деньги лежат… Да и к выпивке Балашов был смолоду равнодушен. Это они, Толик с Мартыном, под настроение могли хорошо накачаться, погусарить, в дорогом ресторане перед официантами понты развести. Правда, по негласному уговору до обеда никогда не похмелялись и больше двух дней не гуляли. Костя мог запросто вместе с ними завалиться в ресторан, мог выпить наравне бутылку водки или коньяка, а потом как-то незаметно, но неизбежно исчезал. Вначале они обижались, потом привыкли, а еще какое-то время спустя бизнес развел их по разным компаниям и ресторанам…
В общем, в какой-то день Мартын позвал Толика к себе в офис. Они давненько не виделись, хотя и созванивались постоянно. На рестораны теперь у них времени не хватало, да и оба уже были женаты, остепенились и семейный уют ценили куда больше ресторанного шика. Поэтому, сдвинув папки с деловыми бумагами на один угол стола, на другом Мартын организовал небольшую выпивку с хорошим закусоном.
Выпили. Обменялись ничего не значащими новостями, типа — тебя на прием в Корейское консульство приглашали? А я ходил. Хрень, конечно, и водка такая же, но деловых людей было много. Хочешь, я и тебе приглашение организую? А оно мне надо? Надо-надо, там деловые связи налаживаются… И все в таком же вот духе. Потом Мартын напрямую спросил:
— Ты о Косте Балашове в последнее время что-нибудь слышал?
— Да, слышал, — тяжело вздохнул Толик.
— И что ты думаешь по этому поводу?
— А хрен его знает, что я думаю по этому поводу, — искренне ответил Толик. — Верить в это не хочется… Но ведь слухи откуда-то берутся…
— Вот-вот, — кивнул массивной головой Мартын. — И у меня такая же ситуевина.
— Может, надо позвонить ему? — оживился Толик. — Вот прямо сейчас взять и позвонить?
— И он тебе по телефону, со счастливой улыбкой, которую ты, правда, не увидишь, все как на духу изложит, да? — Мартын недовольно покривился.
— А что ты предлагаешь? — разозлился Толик. — Может, детектива нанять?
— Короче, кончаем этот понтовый базар, — нахмурился Мартын. — Давай еще по одной, а потом я тебе скажу, что надо делать.
Выпили, закусили. Мартын то и дело дергался к телефону, решал какие-то свои текущие дела. Наконец он сказал:
— Я думаю так, что тебе, Анатолий Викторович, надо будет выкроить минуту, съездить к нему и на месте все досконально узнать…
— Почему именно мне? — искренне удивился Толик, внимательно приглядываясь к своему старому другу, безмятежно развалившемуся в кресле.
— Вы с ним всегда как-то ближе были, — усмехнулся Мартын. — А главное, никогда не соперничали. У нас же с первого дня шло, знаешь ли, негласное соревнование, и оно, я тебе честно скажу, продолжается до сих пор. Мне он ничего не скажет…

Конечно же, Толик поехал в банк, и с Балашовым они встретились так, как братья родные не встречаются. И разговор у них очень интересный и откровенный получился. Костя сильно изменился, а кто не изменился за эти годы? Вон у Мартына роговые очки появились, у Толика — явный намек на животик, жизнь не стоит на месте. Но при всем при этом у Кости был такой вид, словно бы он прожил долгую жизнь, устал от нее, но и помудрел. Две вертикальные складки над переносицей, легкая седина на висках, дорогие очки в тонкой золотой оправе, классный костюм-тройка с тонкой белоснежной рубашкой и модный галстук в косую полоску... Нет, ни при каких обстоятельствах записать Костю Балашова в алкаши не получалось — это Толик понял сразу. По крайней мере, по первому впечатлению. И все же, все же, все же… Что-то было не так, что-то в его теперешней манере говорить — быстро, напористо, двигаться — с излишней энергичностью — настораживало, привлекало внимание. И еще глаза, которые не менялись, когда Костя широко улыбался, спрашивал об общих знакомых, шутил… Глаза Балашова оставались холодными, внимательными, всегда настороже…
Выпили по паре чашек хорошего кофе. Поболтали о том о сём. Вспомнили старые добрые времена. А потом наступила минута, когда Толик почувствовал, что пришла пора объяснять цель своего визита. Но у него, хоть убей, не получалось напрямую сказать Косте об этом. Как-то не вязались глупые слухи с внешним видом респектабельного, по всему было понятно — успешного директора «Кредитбанка», Константина Владимировича Балашова. Зато спросил Костя:
— Толик, у тебя какие-то проблемы? Требуется помощь? Говори, не стесняйся, мы же с тобой старые друзья…
По интонации, по выражению лица Толик понял, что Балашов спрашивает его серьезно, без малейшего намека на дежурность этого вопроса и, случись такая необходимость, в самом деле поможет — здесь и сейчас.
— Послушай, Костя, — решился Толик, — у тебя действительно все так хорошо, как ты это хочешь мне показать?
— Не понял? — казалось, Костя не удивился вопросу, но легкий холодок вдруг промелькнул в его глазах. — Ты это о чем сейчас?
— Я не буду темнить, ходить вокруг да около, — сам на себя разозлился Толик. — С некоторых пор по городу циркулируют упорные слухи, что ты увлекаешься выпивкой и даже не брезгуешь наркотой… — и поспешно добавил, почувствовав напряженность минуты: — Как говорится, за что купил, за то и продаю…
— Хорошо, что ты меня об этом спросил, — спокойно ответил Балашов, и Толик как-то вдруг подумал, что он совсем не случайно занимает в «Кредитбанке» директорское кресло. — Я знаю об этом, — Костя пару раз стукнул карандашом по столу. — Слухи распускают, как бы это точнее сказать… Конкуренты — слишком примитивно звучит, криминал — ты не поверишь, поскольку мы вместе те времена в девяностых прошли… Короче, есть очень серьезные люди, которым выгодны эти слухи обо мне. — Костя сделал длинную паузу и посмотрел на большие напольные часы. — В данный момент я не могу тебе их назвать, да и доказательств у меня пока никаких нет… Но это, повторяю, очень серьезные люди, — Костя слегка подчеркнул интонацией слово «очень». — Они не любят шутить и ничего никогда зря не делают… Вот и все, что я могу тебе по этому поводу сегодня сказать, тебе и… — Костя вновь выдержал длинную паузу, — Мартыну… Если вдруг, когда-нибудь, — Костя усмехнулся, — станет совсем горячо — я тебе обязательно сообщу… Обязательно, — он опять взглянул на часы, сделал легкое движение левой рукой, и сразу три телефона затрезвонили на его рабочем столе. Балашов включил громкую связь и спокойно, раздельно сказал:
— Министра по социалке я приму через пять минут. Совещание перенесите на завтра. О времени сообщу дополнительно… Все!
Балашов повернулся к Толику, и стало понятно, что пора уходить…
Как было принято между ними в прежние времена, на прощание обнялись, слегка похлопали друг друга по плечу, и Толик проследовал через обширную приемную, которую покидали человек десять плешивых, очкастых, с мощными загривками и папочками под мышкой участников так и несостоявшегося совещания…
Прошло чуть меньше года. Костя Балашов так и не позвонил.

— Костя Балашов сидит на игле, — мрачно сообщил Мартын, глядя в угол кабинета. — На контакт не идет. Маринку отправил куда-то за границу…
— Ты уверен, что на игле? — не мог поверить в такую невероятную новость слегка ошарашенный Толик.
— Более чем… Этим делом специально занимались мои ребята. Я просто не хотел тебе раньше времени об этом говорить… Так что плод, Анатолий Викторович, вполне созрел, и его надо срывать… Пока не сгнил…
— Но как же Костя? — растерянно спросил Толик и завозился-заерзал на своем диване, словно собирался тотчас сорваться на выручку Балашову.
— Он обещал тебе позвонить? Обещал… — Мартын сосредоточенно рассматривал пустой бокал на столе, слегка нахмурив белесоватые брови. — Но так и не позвонил, правильно?
— Обещал, когда станет совсем горячо, — напомнил Толик, чувствуя невольное напряжение этого затянувшегося разговора.
— Значит, он уже не понимает, не в состоянии понимать, когда холодно, а когда горячо… Так бывает. Особенно — на игле…
— И все-таки… — Толик хотел хоть какой-то определенности. — Я не могу просто так в это поверить, понимаешь? Я слишком хорошо его знаю, как, впрочем, и ты…
— Мальчики! — громко позвала из столовой Тамара. — Кушать подано… Мы с Дашей вас уже заждались. Заканчивайте там со своими разговорами…
— Мой тебе совет, — тяжело поднимаясь из кресла, сказал Мартын, — бери банк и не комплексуй… В случае чего у тебя есть реальный шанс подставить плечо Балашову. Возьмут банк другие — он пойдет по этапу… Понял?
— Понял, — все еще сомневаясь, неуверенно ответил Толик.
— Вот и хорошо… А теперь пошли ужинать — твоя Томка не виновата, что ты у нее такой, извини, туго соображающий и нерешительный…
— Может быть, все-таки как-то встретиться с Балашовым? — сами того не замечая, они вдруг стали называть его по фамилии.
— Если ты его найдешь — встречайся… Но зачем? — Мартын выразительно пожал плечами.
Вопрос остался без ответа, поскольку они уже вошли в столовую, залитую ярким светом дорогой люстры из чешского хрусталя. Ровно, без дыма, горели в камине сухие ясеневые дрова, звучала тихая инструментальная музыка. Тамара с Дашкой, уже сидевшие за обеденным столом, щедро уставленным разнообразными закусками и красивыми бутылками с экзотическими этикетками, выжидающе смотрели на входящих мужчин.

Поздним вечером, проводив Мартына до его машины с дремлющей в ней охраной, Толик тяжело поднимался по лестнице. Было слышно, как переговариваются Тамара с Дашкой, заряжая посудомоечную машину после царского ужина. Толик слегка поколебался и прошел мимо, к себе в кабинет. И хотя его слегка штормило после выпитого, а может быть, и съеденного, он все-таки налил себе еще коньяка. Стоя у журнального столика, он ни с того ни с сего вдруг пробормотал: «Ну, Господи, благослови!» — и опрокинул содержимое бокала в себя. И только теперь, опуская бокал на столик, внезапно вспомнил: «А как же новость, «очень хорошая»? Совсем мозги набекрень съехали, если об этом они с Мартыном даже не вспомнили».
Толик сел за письменный стол, снял трубку и нажал кнопку автоматического набора мобильника Мартына. Тот долго не отвечал, видимо, успел задремать под шумок работающего двигателя. Наконец недовольно прорычал:
— Слушаю тебя, мудило…
Толик усмехнулся, легко представив недовольную физиономию закадычного друга и насмешливо ответил:
— Ты сам мудила, Мартын, так как про «очень хорошую» новость забыл сказать…
— А завтра не мог позвонить? — уже более миролюбиво проворчал Мартын. — Невтерпеж, да? Ну, да ладно, что с тебя взять… В общем, на второе ноября, а это будет пятница, готовь снаряжение — выезд, как всегда, в шесть утра…
— Класс! — восхитился Толик, и в самом деле почувствовавший прилив радости. — Это что, чуть больше двух недель остается? — он взглянул на большой настенный календарь над письменным столом.
— Именно, — ответил довольный реакцией друга на «очень хорошую» новость, рассолодевший в машине Мартын. — Еще вопросы есть?
— Есть, — поколебавшись, ответил Ромашов.
— Ну?
— Банк я беру! — решительно сказал-выпалил Толик. — Была не была — где наша не пропадала…
— Ну и молодцом! — Мартын был явно доволен решением Ромашова. — Бог не выдаст — свинья не съест… Пока!
Мартын отключился, а Ромашов, слегка напуганный своей решительностью, вскочил из-за стола и несколько раз пробежался по кабинету. И вот когда Толик в очередной раз подходил к письменному столу, он вдруг заметил на нем оставленную коробку с обувью, которую передала ему Даша.
— Ну-ну, — довольно потирая руки, широко заулыбался Толик, — посмотрим, что за обувь они мне там выбрали…
Ромашов вновь сел за стол, придвинул коробку и взял ножницы из стоящего на столе канцелярского набора. Какое-то время посидел в нерешительности, и раз, и другой услышав, как ухнуло куда-то вниз живота его учащенно забившееся сердце. Удивился, списав этот сбой своего мотора на перебор с коньяком. Легко перехватив острыми ножницами капроновую упаковку, он снял крышку и удивленно заглянул в полупустую коробку, на дне которой лежал плоский, продолговатый предмет, завернутый в оберточную бумагу. Ничего не понимая, но с очень нехорошим предчувствием, Толик взял сверток, развернул и, к ужасу своему, увидел знакомую изящную рукоять кинжала, вложенного в деревянные ножны с металлическими заклепками.

 

2

Вадику казалось, что он потерял сознание, и там, по ту сторону сознания, ему причудились какие-то удивительные картины, которые он знал, помнил, но как бы совсем в иной жизни, в иной реальности. И длилось это долго, так долго, словно бы он прожил целую жизнь в этой иной реальности, состарился и помер. А потом началось что-то ужасное. Он вдруг почувствовал себя черным муравьем, и кто-то, кого он не мог осмыслить и увидеть, так недосягаемо высоко он был, указывая на громадную гору песка, приказал перенести ее по песчинке в другое место. «Когда ты сделаешь то, что я тебе приказал, — говорил он громовым голосом, который доносился к Вадику как бы из-за высоко плывущих над ним кучевых облаков, — я вновь превращу тебя в человека, и ты проживешь долгую и счастливую жизнь… Но это будет потом, в другом твоем существовании, а пока начинай носить песок и помни — не будет у тебя ни отдыха, ни будущего, пока ты эту гору своих прошлых грехов не перенесешь в царство Искупления». И Вадик-муравей, словно его током ударили, понесся к горе из песка и схватил первую песчинку. Издалека песчинки казались маленькими и легкими, но, когда Вадик взвалил первую песчинку на спину, он почувствовал, как задрожали и подогнулись его суставчатые ноги, как от напряжения прогнулась, едва не ломаясь, его спина. И только теперь осознав все, что ему предстояло сделать, Вадик не своим голосом завопил:
— За что-о-о?!
— Что с тобой, Котик? — легонько потрепала его по щеке Зина. — Ты почему так громко кричишь?
— Кричу? — вспотев от кошмарного сна, хриплым голосом переспросил Вадик. — Где я? Что со мной? Почему так темно?
— Ты перепил, Красавчик, потому и не помнишь, — Зина легонько трогала его летучими, мягкими прикосновениями в разных местах, и Вадик начал быстро приходить в себя. Он вспомнил, где теперь находится и почему, весь вечер в ресторане и Светкины эсэмэски. Он вспомнил парня-инвалида, потерявшего ноги на растяжке во дворе школьного учителя в Дагестане… Но что-то было еще, Вадику казалось — очень важное, а что конкретно — вспомнить не мог. А может, просто больше ничего и не было?..
Зина, уютно устроившись у него на плече, легонько гладила его грудь и живот, и эти движения, ритмичные и легкие, успокаивали, уводили в полудрему, сладкую, но и немного тревожную, как бывает под местным наркозом. Вадику казалось, что он слышит, как плещутся волны у темных гранитных скал. С громким шипением они без конца набегали на песчаный берег и медленно отступали, увлекая за собою крупные песчинки и мелкие камешки. Где-то глубоко в подсознании смутное чувство тревоги продолжало беспокоить Вадика. Он словно бы делал что-то не то, хорошо знал об этом, но что именно — понять не мог. И все еще его отвлекали, не давали сосредоточиться мерцающие темной синевой тяжелые волны, все накатывающие и накатывающие на гранитные скалы. Плеск этих волн, шумный, убаюкивающий, не оставлял Вадика ни на мгновение. И он даже не задумывался о том, откуда в темном купе поезда, несущегося во мрак бесконечных просторов России, могут возникнуть ассоциации шума морских волн, реально заглушающих парный перестук чугунных колес.
— Хочешь меня? — вкрадчиво, издалека доносится приглушенный, с легкой хрипотцой, голос Зины.
— Хочу-у-у, — с трудом тянет из себя полусонный Вадик, впрочем, сам до конца не понимающий — спит ли он или грезит наяву.

 

3

Это было давным-давно, несколько сотен лет назад, а потому и похоже на сказку. Но это была не сказка, а самая настоящая жизнь. Просто жили тогда другие люди, по другим законам и совсем у другого океана. Но луна, солнце и звезды над головою были и тогда те же самые. И шторма приходили, и в свой урочный час умирали, точно так же, как приходили и умирали люди, населявшие скалистое побережье, с удивительно уютными, чистыми пляжами между черных скал. Тогда люди любили селиться вдоль таких вот пляжей, потому что море щедро выбрасывало на них крупных моллюсков, рыбу и длинные, ярко-зеленые, плоские и широкие листья ламинарий. Все это годилось в пищу, давая силы и волю продолжать свою жизнь…
Однажды, никто уже не помнит когда, вблизи моря на берег упал метеорит. Вначале он низко летел над горизонтом, оставляя за собою ослепительный свет и словно бы подыскивая место, где ему следовало упасть. А когда нашел и упал, покачнув ближайшие скалы и погнав в море огромную встречную волну, невиданно яркая вспышка непонятного света сделала ночь похожей на день. На несколько десятков километров люди и звери, видевшие этот свет, погибли, и большие черные птицы с кривыми клювами надолго поселились в этих местах. Перепуганные люди Побережья прокляли это место и под страхом смерти запретили туда кому бы то ни было заходить. Никогда и никто не решался нарушить этот запрет, поскольку зловещая тень смерти стояла за ним не только по решению людей, но, казалось, сама эта местность несла непонятную угрозу любому живому существу.
Шли годы и уходили десятилетиями и столетиями, и ничто не менялось на Побережье. Как и прежде, вооруженные копьями люди уплывали на промысел далеко в море и не всегда возвращались, застигнутые жестокими штормами, которые тоже охотились на них. Как всегда, женщины оставались у родного очага, чтобы выделывать шкуры убитых животных и готовить пищу для своих мужчин и детей. Так было всегда, так и осталось. И только время, этот вечный двигатель Космоса, методично и неумолимо свершало свою работу, перемалывая скалы в песок, засыпая города пеплом и погружая острова в морские пучины. Но и оно не могло снять проклятья людей с Долины Огня…
Человек Побережья, которого звали Гандриг, с юных лет прославился своим кузнечным мастерством. Казалось, он умел делать из металла все: украшения для женщин, наконечники для копий и стрел, пряжки для ремней, посуду, игрушки для детей и просто красивые фигурки, которыми люди украшали свои жилища. Но больше всего прославился Гандриг своим мастерством при изготовлении кинжалов. В этом ему не было равных на всем Побережье. Кинжалы для охоты и рыбалки, ножи для выделки шкур и работы с деревом, кухонные и декоративные, украшавшие жилища воинов, детские и женские — все было ему по силам. И ни один кинжал, ни один нож не походил на предыдущий. Казалось, фантазии Гандрига в этом деле не было предела. Даже игрушечные ножи для детей отличались друг от друга так же, как ночь отличается от ясного дня.
Но главной страстью Великого Эмпу* были кинжалы с характерной, волнообразной формой клинка и ассиметричными пятнами на нем. Не было равных этим удивительным клинкам не только на Побережье, но и на всем Острове. И целые состояния готовы были отдать за кинжал Крис**, сработанный Гандригом, знатные и богатые люди, но он брал вознаграждение только за свою работу, которая длилась иногда годами, как мог бы взять землекоп за то время, что он потратил на рытье выгребной ямы. И брался за изготовление клинка Гандриг только для тех людей, которых он выделял из общего числа заказчиков по каким-то лишь ему известным признакам. Это мог быть наследный принц и никому не известный пастух, бродячий монах-буддист и украшенный шрамами воин. И никогда своих принципов Великий Эмпу не нарушал. Они были так же неизменны, как приливы и отливы в Океане, как восход и заход солнца, как запрет на посещение Долины Огня. Все знали об этом, ибо молва о Великом Мастере шла вслед за удивительными кинжалами, разлетевшимися со временем не только по всему Острову, но и по всему Свету.
В любом ремесле, которое изобрело человечество за всю свою историю, истинный Мастер может быть только один. Никогда и никто не может знать и не знает, когда и где появится Мастер — единственный и неповторимый. Как един и неповторим сам Господь Бог, величайший Мастер изо всех Мастеров. Все остальные, до и после, только подмастерья, только просто мастера, неустанно месившие глину для единственного и неповторимого — Создателя Мастерства. Только он, Творец и Создатель, может освятить своим гением все, что до него оставалось лишь слабым отражением божественного промысла…
Гандриг, с девятилетнего возраста вставший рядом с отцом у кузнечного горна, казалось, знал все секреты кузнечного ремесла, счастливо соединив в себе безошибочный вкус художника, упорство и силу каменотеса, интуицию гончара. Но главным, наверное, оставалось то, что его руки как бы сами по себе чувствовали и понимали металл, как чувствуют и понимают крохотное тельце новорожденного руки матери. Казалось, он знал о металле все. Но знать — это только полдела. Все люди знают, как растут яблони, но далеко не все из них становятся садоводами. Гандриг любил железо и чувствовал себя рядом с ним как бы его продолжением. Если сплав железа перегревался в огне, он чувствовал это так, словно у него самого начинался жар, если он неправильно ударял молотом по заготовке — боль металла отражалась в нем самом.
Все это было в нем так же реально и неизбежно, как неизбежно назначение клинка, определенное раз и навсегда с незапамятных времен единым словом — нгерис*.
Однажды в кузницу Гандрига пришел по виду вроде бы самый обыкновенный человек. Единственное, что могло насторожить внимательного наблюдателя, это явное стремление гостя не показывать свое лицо. Великий Эмпу, занятый делом, почти не обратил на него внимания — немало праздных людей приходило в кузню, чтобы полюбоваться на вдохновенную работу непревзойденного Мастера. Видимо, не был исключением и этот человек, так долго и внимательно наблюдавший за проворными руками Гандрига, что тот попросту забыл о нем. Укрытый темным длинным плащом с капюшоном, свободно спадавшим с его плеч ниже колен, пришлый человек, казалось, превратился в гранитную статую, так что лишь отблески жаркого пламени в горне отражались в его больших темных глазах. Но вот он шевельнулся, капюшон плаща слегка сдвинулся вбок, и стало видно, что это очень красивый и совсем еще молодой человек.
— Гандриг, — сказал он холодным и властным голосом. — Я пришел к тебе за кинжалом…
— Юноша, не знаю, как тебя зовут, но ты ошибся адресом, — не отрываясь от работы, вежливо ответил Великий Эмпу.
— Как тебя понимать? — удивился пришелец.
— Я не продаю кинжалы, я их делаю…
— Хорошо, сделай для меня кинжал, Великий Эмпу… Я хорошо тебе заплачу…
Гандриг долго не отвечал, раздувая огонь в горне и следя за тем, чтобы заготовка не перекалилась в пламени.
— Мне многие обещают хорошо заплатить, — наконец ответил Гандриг. — Но я богат от рождения, богат своими руками и своей головой, и больше мне ничего не надо.
— Но мне нужен Крис! — почти вскричал молодой человек. — Очень нужен…
— Я знаю… Иначе бы ты не пришел сюда. Но у меня слишком много заказов, — Гандриг опустил раскаленную до белого цвета заготовку на наковальню и легонько ударил по ней тяжелым молотом. Железо охнуло и послушно вмялось в месте удара. Красные искры, словно большие шмели, разлетелись в разные стороны. — Даже если я буду работать день и ночь до конца своей жизни — мне все равно не справиться со всеми заказами.
Молодой человек слегка отступил в сторону, видимо побоялся, что летящие во все стороны искры от заготовки могут прожечь его плащ. Как завороженный наблюдал он за работой Мастера, и Гандриг опять забыл о нем. Но когда он вернул остывшую заготовку в горн, незнакомый юноша напомнил о себе:
— Меня зовут Маджа, — гордо сказал он. — Я из древнего рода Сингасари, и мне нужен кинжал Крис, который можешь сделать только ты.
— Но почему? — удивился Гандриг. — Почему именно я? На Побережье много хороших эмпу, они делают очень хорошие клинки, которые могут украсить коллекцию даже такого знатного рода, как Сингасари.
— Нет! — решительно отказался от этого предложения Маджа. — Только ты, Гандриг, можешь сделать такой кинжал, какой я хочу… И ты его сделаешь для меня, когда увидишь, что я тебе принес…
Что-то в голосе молодого человека насторожило Гандрига. Он опустил молот на теплую наковальню, вытер локтем обильно проступивший на лбу пот и вопросительно посмотрел на настойчивого гостя.
— Так что же ты мне принес, Маджа? — тихо спросил он.
— Вот, — молодой человек сделал шаг, приближаясь к Великому Эмпу, и не без усилия извлек из-под плаща продолговатый предмет, похожий на обломок скалы. — Я думаю, что такого ты еще не видел…
Гандриг протянул руку, чтобы взять незнакомый предмет, который Маджа держал двумя руками.
— Он тяжелый, — предупредил Маджа.
— Посмотрим, — Гандриг принял предмет и чуть было не уронил его на пол, настолько и в самом деле он оказался тяжел. Блики огня, к которому поднес Эмпу странный предмет, упали на него ровным светом, и Гандриг понял, что держит в руках железо, которое раньше никогда не встречал… Серый, холодный цвет металла, его непонятная тяжесть неожиданно вызвали в Гандриге смутное чувство тревоги, которое подсказывало ему, что надо вернуть этот странный брусок его не менее странному хозяину и заняться своим привычным делом. Но Гандриг был действительно Великий Эмпу, и он никогда бы не простил себе, что отказался покорить неизвестный ему кусок железа. И хотя руками, сердцем и чем-то еще, что и делало его Великим Мастером, он понимал, что борьба с этим тяжелым бруском металла будет, может быть, самой тяжелой и опасной в его жизни, Гандриг уже не мог вернуть его незнакомцу.
Бросив брусок на наковальню, Гандриг не услышал привычного удара металла о металл — звонкого, радостного, всегда зовущего его к работе. Нет, звук был глухой, угрожающий, недовольный, словно бы этот малопонятный предмет был оскорблен соприкосновением с более низким по рангу железом.
— Я живу уже много лет на Побережье. Я исходил его вдоль и поперек в поисках железных камней, — сказал Гандриг таинственному гостю, — но я никогда не встречал такого тяжелого и холодного железа… Где ты его взял, юноша, называющий себя потомком славного рода Сингасари? Насколько мне известно, в вашем роду никогда не было людей, которые могли бы назвать себя эмпу…
— Разве тебе не все равно, Великий Мастер, где я взял этот кусок железа? — усмехнулся Маджа, продолжая прятать лицо под капюшоном плаща. — И разве тебе неинтересно попробовать покорить его? Я вижу, что интересно, Гандриг, так в чем же дело?
— Не знаю, — задумчиво глядя на серый брусок, ответил Великий Эмпу. — У меня такое чувство, что я не должен его трогать, что будет лучше для меня, если я его тебе все-таки верну… Но ты прав, Маджа, я этого уже не могу сделать… Я должен покорить его, хотя он очень опасен.
— Разве может быть опасен кусок мертвого железа? — удивился Маджа.
— Может, — тихо ответил Гандриг. — И он не мертв… В нем жизни больше, чем в нас с тобой вместе взятых. И эта его жизнь — очень опасна для людей…
— Так ты берешься за работу? — нетерпеливо спросил Маджа, не придав значения последним словами Великого Мастера.
— Я уже работаю, — ответил Великий Эмпу, не сводя глаз с железного бруска, холодно и тускло мерцающего в багровых отсветах слегка притухшего пламени горна. — Но я пока не в силах его почувствовать… Он не хочет со мной говорить…
— Клинок мне нужен ровно через пять месяцев… В двадцать девятый лунный день седьмого месяца я приду за ним… Не подведи меня, Гандриг, не то быть большой беде…
Когда Гандриг оторвал наконец свой взгляд от загадочного бруска, в кузнице уже никого не было, и лишь кожаный мешочек с драгоценными камушками, которые добывают со дна морского возле Черных скал, оставленный Маджой в виде аванса, лежал на верстаке.

 

3

Увяла, избыла яркая, но, увы, недолгая осенняя краса. Багряными кострами отполыхали клены, оставив на земле многочисленные визитные карточки приближающейся зимы. Поблекли, словно бы полиняли тополя, обронив с себя золотой наряд… Настал второй осенний месяц, когда все в природе на распутье: повернуть ли обратно к теплу и свету или же безропотно встречать зиму.
Капризна и переменчива погода в октябре. То выдастся череда теплых и ясных дней ласкового «бабьего лета», а то вдруг зарядит хмурая, ненастная пора с холодными моросящими дождями, в любой момент готовыми смениться мокрым снегопадом. Не зря в народе о такой поре говорят: «В октябре лето встречается с зимой».

Попивая пивко «Старый мельник», Николка сидит в станционном буфете за угловым столиком, поджидая окончания Люськиной смены. Пятница, конец рабочей недели, и у Николки просто распрекрасное настроение. Две недели они выполняли срочный заказ по заготовке осиновой рейки для очередной бани очередного мешка с деньгами. Бедную осинку, которая раньше и на хрен никому не нужна была, по всей округе на эти самые баньки почти напрочь извели. Гонят эти толстопузые про то, что осина в парилке — самое полезное дерево. Да и хрен бы с ним, но мороки с этой рейкой — невпроворот. Надо ее в лесу найти и спилить, раскряжевать и на пилораму вывезти, а выход с одной осинки — всего ничего. Другое дело ель, а еще лучше — кедр. Одну кедрину привезешь, и работы бригаде — на полный рабочий день. Кубометр, а то и два вагонки из него получится, пара кубометров бруса, а там еще тес, щелевка, всякие рейки да горбыль, ну и, конечно, чудо-дрова.
Но все одно — хорошо. Пивко холодное, да еще с вяленым лещиком — кайф! Люська смену сдает. А как сдаст, так они оседлают мотоцикл и рванут к ней домой, а там…
— Не скучаешь? — пробегая мимо, заботливо спрашивает счастливая Люська.
— А что мне скучать! — довольно хохотнул Николка. — Когда я, как у Христа за пазухой: сыт, пьян и нос в табаке.
— Я скоро, потерпи,— на ходу треплет рукой жиденькие Николкины волосы Люська. — Я кассу уже сдала, осталось снять остатки…
— Да ладно, не гони, — важно говорит Николка. — Мы еще везде успеем…
Люська радостно всхохатывает, от чего появляются на ее спелых щеках две уютные ямочки, и убегает за буфетную стойку.
«Ничего, бабец, — одобрительно думает Николка. — Все при ней, потому и мужики липнут. Это, конечно, плохо. Но прав дед, если женюсь — мужики сами собой отпадут, а если нет — рога им буду ломать…»
Вспомнив деда, Николка так весь и засветился, поскольку сразу же вспомнил и Яшку, которого не видел уже неделю. Как он там, хрен с копытами? Наверное, спутался уже с какой-нибудь губастой красоткой и начхать хотел на Колькины лакомства. Да нет, не должно так быть, не по правилам это… У него вон тоже Люська есть, а он ведь про Яшку не забывает.

Через полчаса Люська с большим фужером белого сухого вина и плиткой шоколада подсела к Николке. И тоже облегченно перевела дух — все у нее сошлось-съехалось как надо, все — тип-топ! И даже сумку с продуктами и выпивкой на выходные дни она успела собрать. Хороший, бабец, куда с добром! Зря Николка своим долгим носом вертит, такую кралю уведут — чихнуть не успеешь.
— Ну, и как я, быстро управилась? — горделиво спрашивает Люська.
— Нормально, — солидно говорит Николка. — Ты у меня просто супер!
— Ладно тебе, — скромничает Люська, маленькими глотками потягивая вино из фужера. — На улице как? Холодно, наверное?
— Есть маленько, — отвечает Николка. — Да ведь осень уже — теплее не будет.
— Это понятно, — вздыхает Люська. — Я сегодня ступила, куртку не взяла, а на твоем мотоцикле только рыбу мороженую возить…
— Почему это? — сразу нахмурился Николка.
— Никогда не разморозится, — простодушно объясняет Люська.
— Ну, так поищи себе с машиной, — с полоборота заводится Николка, неприязненно глядя на Люську. — Здесь их много таких возле тебя ошивается… Я не возражаю.
— Не возражаешь, говоришь? — ответно заводится Люська, но тут же вспоминает, что сейчас, вот в эту минуту, они опять испортят себе все выходные, и потому примирительно шепчет: — Колька, перестань! На хрен мне твои пузаны с машинами, когда у меня есть ты с мотоциклом… И вообще, может, хватит болтать? Поехали!
И хотя Николка еще дуется, но он уже замечает, как загораются Люськины серые, слегка навыкате, глаза, как высоко поднимаются ее небольшие, остренькие груди под плотным свитерком, а потому лишь ворчливо спрашивает:
— Ты про сахар для Яшки не забыла?
— Как же, конечно — забыла, — довольно отвечает Люська. — Только посмотреть бы надо, что там за Яшка у тебя завелся? Может, это и не Яшка вовсе, а Яшиха?
— Вот, дура, — добродушно ворчит Николка, — придумаешь тоже. — И вдруг загорается новой идеей: — А что, поехали к деду на кордон? Завтра сама на него посмотришь…
— Ой, Кольша! — пугается Люся. — Далеко… Я же замерзну. Давай завтра, если хочешь… Я дома переоденусь, тортик для твоего деда испеку. Будет классно!
На том и порешили. Люська отнесла грязную посуду в мойку, попрощалась со сменщицей, и они вышли на улицу. Уже смеркалось. Дул легкий ветерок, и с тихим шорохом опадали последние сухие листья, укрывая землю пестрым одеялом.

Яшка все реже возвращался по вечерам на кордон и все больше дичился Михалыча. Особенно заметно это стало с началом октября. А в последний раз, когда лось склонился к кормушке с комбикормовой болтушкой, а Михалыч привычно хотел похлопать его рукой по крупу, он так шарахнулся от него в сторону, что и Михалыча напугал, и сам едва с ног не свалился. Михалыч внутренне хоть и огорчился, но вида не подал.
— Ну-ну, молодцом, Яшка! Молодцом, так и надо, — а сам отступился, отошел от загона, чтобы не мешать лосю дохлебать болтушку. Но Яшка к корыту не вернулся, и рано утром, когда Михалыч вышел из дома, его уже не было.
— Вот так, — грустно сказал сам себе Михалыч. — Скоро и вообще приходить перестанет. Николка сильно расстроится, да что делать — лучше так, чем под пули охотников угодить…
Николка приехал, как всегда, в субботу к обеду, да не один, а со своей Люськой. Подлетел на мотоцикле к самому крыльцу и орет как оглашенный:
— Принимай, дед, мою королеву!
Сразу видно, что с утра у Николки трубы горели, и он их слегка притушил, скорее всего — пивом. Глаза шальные, волосы во все стороны разметались, и рот — до ушей. Ну а королева его, изрядно перепуганная и слегка осоловевшая от быстрой езды по пересеченной местности, сразу понравилась Михалычу. Ничего девчонка. Мало того, что на мордочку смазливая и вообще — все при ней, так еще и безо всяких выкрутасов к Михалычу подошла, руку протянула и запросто сказала:
— Меня Люсей зовут.
— Михалыч, — привычно отрекомендовал он себя по отчеству, но счел нужным и добавить: — Это для своих, близких людей, — тем самым как бы подчеркнув, что он Колькину невесту целиком и полностью принимает в круг своих близких людей.
— Я знаю, — засияла Люська. — Мне Николка много о вас рассказывал.
— Наплел, наверное, всякой ерунды? — улыбнулся Михалыч.
— Нет, почему! — встала на защиту Николки верная подруга. — Как вы Яшку нашли, как на руках его домой несли и от верной смерти спасли, он мне рассказывал. Как вы разных животных зимою подкармливаете…
— Был Яшка, да весь вышел, — поспешил перевести разговор на другое смущенный Михалыч.
— Как — вышел? — Николка, двумя руками тащивший в дом увесистую сумку, вытаращил на деда испуганные глаза. — Убили, что ли?
— Тьфу! — сплюнул с досады Михалыч. — Типун тебе на язык, ядрена-матрена…
— Да ты же сам сказал, что…
— Сказал, сказал, — недовольно перебил внука Михалыч. — Слушать иногда надо не ушами, а мозгой.
— Так все нормально, что ли? — ничего не поняла насторожившаяся Люська, переводя удивленный взгляд с деда на внука.
— Нормально, — спокойно ответил Михалыч. — Если не считать, конечно, такой малости, что он вдруг начал дичиться меня…

Почаевничали на небольшой веранде, где стоял у Михалыча круглый стол под клеенкой и три старинных венских стула, оставшихся еще с той поры, когда жива была его Мария Никитична. Николка, конечно, пару стопарей пропустил, здоровье, так сказать, поправил, а вот Михалыч, а следом за ним и Люська, от выпивки решительно отказались. Да ведь и без выпивки — такая красота кругом…
Пожухли, заметно порыжели травы вокруг кордона. Лишь кое-где, как отголоски лета, зеленеют в затененных местах под кустами папоротник да редкий стебелек полыни. Так и не успев отцвести, остались красоваться в зиму засохшие цветки посконника и пижмы. Да светятся лесными рубинами на калине за ночь промерзшие бусинки ягод, а на рябинах лакомятся любимым кормом рябчики.
— Так он что, вообще может больше не прийти? — выслушав рассказ Михалыча, явно загрустил Николка. Чуткая Люся, заметив это, осторожно положила свою ладонь на его руку, словно придержать хотела от напрасной боли.
— Ну, почему, — закряхтел Михалыч, отводя взгляд, хотя прекрасно понимал, что и такой вариант не исключен. Раньше-то Яшка, заслышав треск мотоцикла, на кордон почти одновременно с Николкой прибегал. А вот теперь что-то его не слышно и не видно, хотя они уже и поговорить, и почаевничать успели.
— А мы ему сахара привезли, — обиженно, словно мальчишка, сказал Николка. — Вон, целую пачку подогнали…
Чтобы перевести разговор и отвлечь Николку, Михалыч, допив чай и опрокидывая кружку вверх дном, что означало для него конец чаепития, со вздохом сказал:
— Мне тут разнарядка из краевого охотобщества поступила… Они там выдали лицензии на отстрел трех быков, то есть — лосей. Так что с началом охотничьего сезона, в первых числах ноября, надо будет встречать гостей…
И в это время в кустах боярки, что густо разрослась сразу за кордоном, послышался громкий хруст и треск, особенно слышный в звонком осеннем лесу. Все насторожились, а Николка даже из-за стола вскочил. И вот он, Яшка, встряхивая лобастой головой, украшенной небольшими «шильями» — первыми рожками, не без труда вырвался из цепких объятий боярышника, недовольно фыркая и перекатывая волнами поцарапанную колючками шкуру, покрытую коротким, плотным волосом. Неожиданно ярко мелькнула на его могучей шее красная лента — подаренный Николкой «галстук».
— Яшка! — во все горло завопил Колька. — Пришел, Яха… Молодец!
Прихватив пачку рафинада, Николка вихрем слетел с крыльца навстречу Яшке, в то время как зверь легкой трусцой, ничуть не смущаясь, двигался ему навстречу. Михалыч, ревниво глядя на все это, вынужден был признать, что Яшка больше доверяет внуку.

 

4

Улетели на юг птицы. Последние косяки многочисленных стай гусей-гуменников истаяли над отрогами суровых сибирских гор, а на смену им перекочевали с севера веселые чечетки, хохлатые свиристели и красногрудые снегири. Куда как шумливее стали хозяйки лесной коммуналки — пестрые сойки и черные, с белыми мазками по бокам, крикливые кедровки. В поисках корма они теперь частенько заглядывают на подворье Сергея, и Найда, не поднимая головы, чутко скрадывает их терпеливыми глазами.
В охолодавшем воздухе громче стал дробный перестук дятлов. Вместе с поползнями, синицами и пищухами они неутомимо и старательно обшаривают деревья, тщательно очищая их от расплодившихся за лето насекомых. Поближе к жилью зачастили из лесных уремов ярко раскрашенные сороки. Стремительно пролетая вблизи Серегиного домика, своими скрипучими голосами они словно бы возвещают о приближающейся зиме: «Скор-ро, скор-р-ро!» На заброшенных огородах, среди пожухлой, сорной травы, иногда пасутся редкие теперь фазаны.
Найда, почуяв «серьезную» птицу, ужом сползает с крыльца и моментально растворяется среди желтых кустиков травы: ее окрас шерсти идеально подходит именно для этой осенней поры, она знает об этом и великолепно пользуется своей «цветомаскировкой»…
Пригревшись в кресле-качалке на скудном солнечном тепле, Сергей читает рассказы Андрея Платонова, сохранившегося у него среди немногих книг, которые удалось выдрать из цепких лап судебных приставов, буквально выбросивших его из собственной квартиры. В «прекрасном и яростном мире» Платонова Сергей чувствовал себя уютно и надежно. С этой книгой забывались все сложные и, на взгляд Сергея, несправедливые повороты его судьбы, случившиеся с ним почти три года назад. Да, именно три года назад, похоронив мать на городском кладбище, он и перебрался сюда, в одночасье став бомжем без жилья и прописки. Около года, пока страсти не улеглись, а борзые ищейки Мармелада не получили команду — отбой, он просидел здесь безвылазно, стараясь днем никому не показываться. Как он выжил, как не сошел с ума от всего случившегося, включая предательство друзей и жестокую хватку криминального отморозка Мармелада, знает, видимо, только он сам да его ангел-хранитель, если он вообще существует. А если существует, то как же попустил все то, что случилось с Сергеем?..
Но все это было три года назад. Правда, быльем не поросло, но как-то стерлось, стушевалось в памяти Сергея. Теперь он в город почти без опаски наведывается, правда, по прежним адресам не ходит, прежних коллег и товарищей звонками не беспокоит… И, слава богу, не было еще случая, чтобы его в городе кто-то узнал, случайно встретив на улице. Сергей отпустил небольшую бородку, изрядно побитую сединой на висках, надевал круглые солнцезащитные очки, камуфляжный костюм, сохранившийся у него со времен увлечения рыбалкой. В таком наряде, или, как принято говорить на современном языке — с таким прикидом, мудрено было узнать выпускника Московского государственного университета, успешного журналиста, заместителя редактора популярной краевой газеты «Сибирская Звезда». Поэтому и сложилось в городе устойчивое мнение, что Сергей Юрьевич Скворцов перебрался на постоянное местожительство в Белокаменную, а по некоторым слухам — даже возглавил там некий «желтый» журнальчик, открытый под крышей зарубежного мужского издания. Слухи эти Сергея вполне устраивали, и он не пытался их развеять…
Вернулась Найда, явно потерпев неудачу: собака виновато воротила в сторону морду, стараясь не встречаться с Сергеем глазами.
— Что, Найдочка, прокол? — усмехнулся Сергей и призывно похлопал себя по колену. — Бывает, — погладил он теплую, шелковистую шерсть на голове Найды. — Ничего страшного. Да и как ты думала? Сейчас трава шуршит — за километр слышно… А фазаны — это тебе не глупые рябчики. У них по слуху всегда отлично было.
Найда, внимательно вслушиваясь в голос хозяина, наконец-то оторвала морду от его колен и посмотрела на Сергея умными шоколадными глазами.

Вечером завернул на огонек Тихон Петрович, нанятый газовой компанией для охраны бывшего дачного кооператива, отведенного для прокладки газопровода. Кооператив срочно расформировали лет пять назад, нарезали людям новые участки, выплатили компенсации, но потом дело у них что-то застопорилось, и нанятый из соседнего села Тихон Петрович без малого четыре года сторожит практически пустую землю. За эти годы все, что можно было, растащили, включая ограды из гнилого штакетника, ржавые рифленые листы железа и полусгоревший кирпич бывших дачных печурок. Остался лишь домик Скворцовых с небольшим огородом, уютно притулившийся под боком молодого, буйно разросшегося березняка, да вагончик на резиновом ходу Тихона Петровича в противоположной стороне бывшего кооператива. Дороги и дорожки постепенно заросли бурьяном, на месте домишек поднялись крапива да чертополох с лопухами, и Сергей с Тихоном Петровичем оказались в полной изоляции от внешнего мира, что вполне устраивало обоих, правда, по совершенно разным причинам…
— Привет, Серега! — еще от калитки радостно прокричал сторож.
— Здравствуйте, Тихон Петрович, — откладывая Платонова на фанерную тумбочку, приветливо ответил Сергей. — Заходите — гостем будете.
— Живой?
— А что мне сделается? — улыбнулся Сергей.
— Не скажи, — поднимаясь на крыльцо и энергично пожимая руку привставшего из кресла-качалки Сергея, хмыкнул сторож.
— Присаживайтесь, Тихон Петрович, — пригласил Сергей. — Чай пить будем?
— Чай не водка — много не выпьешь, — усмехнулся сторож. — Да и почаевничал я уже у себя на фазенде. Спасибо…
Уже лет тридцать тому, как прокатился по отечественным телеканалам первый мыльный зарубежный сериал «Рабыня Изаура», а отголоски его просмотра все еще отдавались по всем уголкам необъятной России. Вот и Тихон Петрович, бывший сельский учитель, а теперь (школу закрыли за отсутствием учеников) скромный выпивоха и тихий браконьер на речных просторах, упорно называл фазендой свой донельзя расхлябанный, дымный вагончик с печкой-буржуйкой.
— Так вот, Серега, я тоже так думал: а что мне здесь сделается? — усевшись на предложенную табуретку, обстоятельно заговорил сторож. — Да только, брат, шалишь! Тут намедни, смотрю, к Дальней релке, что у ключа, машины подкатывают. Штуки три-четыре, да все блескучие такие, аж солнце на крышах играет. Сразу видно, что не нашенские, богатые… Я-то в них, ежели по совести сказать, ни хрена не понимаю. Ну, «Волгу», ну, «Жигули» с «Москвичом» я еще знаю, а что дальше… — Тихон Петрович безнадежно махнул рукой и полез в карман за любимым «Беломором». — Так вот, встали они кружком под самым лесом, сушняка натаскали и большой костер запалили. Я вначале подумал, ехрен-мохрен, что это наша золотая молодежь с дискотеки подвалила. Они же там, на своих дискотеках, до утра дергаются. Только смотрю из окна своего вагончика через биноклю, а там вроде как детишки бегают, да и женщины в какие-то больно яркие наряды разодеты, с подолами чуть не до земли…
Тихон Петрович был невысок ростом, жилист, сноровист, с большим носом картошкой и маленькими быстрыми глазами. Казалось, он умел все: вязать рыболовные сети, коптить и вялить рыбу так, что просто пальчики оближешь, сам себе вязал на зиму варежки и носки из козьей шерсти, владел топором и рубанком, самостоятельно чинил часы и транзисторные приемники и делал вполне приличные фотографии своим стареньким «Зенитом». Был он смекалист и скор на всякое дело, но лишнего никогда не брал, а вот излишками — охотно делился с другими. И Сережа Скворцов даже думать не хотел о том, как бы сложилась его жизнь три года назад, не случись рядом Тихона Петровича.
— Так вот, значит, — продолжал свой рассказ сторож, — поскольку эти люди оказались на вверенной мне территории, а тем более — запалили большой огонь, решил я на них поближе посмотреть, да если надо — номера машин переписать. На всякий случай захватив с собой ракетницу (единственное оружие, которым Тихон Петрович очень гордился), я кружным путем, как мы с тобой в прошлый раз за подосиновиками ходили, выдвинулся к той релке. И вот уже отблески костра видны, и женские голоса я слышу, а они, заметь, завсегда слышнее, чем мужские, и даже вроде как на гитаре там играют… Ну и я, соответственно, со всеми предосторожностями еще ближе посунулся. И что ты думаешь — цыгане! Цыганский табор к нам пожаловал…
И в это время Сергей внезапно вспомнил свой странный сон с цыганами, и как Найда держала его за штанину… Вдруг больно кольнуло в сердце, и он невольно схватился за левую сторону груди. Нет, не забылись уроки Мармелада, после которых он впервые и узнал, где у него сердце находится…
— Что с тобой, Серега? — Тихон Петрович вскочил с табуретки и закружился вокруг Сергея. — На тебе лица нет, побледнел, как стенка…
— Да нет, ничего, — с тревогой прислушиваясь к работе сердца, глухо ответил Сергей. — Прошло уже… Что-то в сердце кольнуло, как иглой…
— Я тебе корень валерьяны принесу, есть у меня, — успокаиваясь, пообещал Тихон Петрович. — Дней десять по двадцать капель попьешь, и все как рукой снимет.
— Спасибо, Тихон Петрович, — поблагодарил Сергей.
— Спасибо будешь говорить, когда принесу.
Беспокойно повела себя в этой ситуации и Найда: вскочив с пола и поджав хвост, она следом за Тихоном Петровичем закружилась вокруг Сергея, всем своим собачьим видом выказывая тревогу. Сергей прижал Найду к себе и ласково потрепал ее за ухом.
— Ты только посмотри, — удивился Тихон Петрович, — какая же она у тебя умница — все понимает.
— А что дальше-то было? — напомнил Сергей про рассказ сторожу.
— Дальше-то?.. Дальше чудно все получилось, — усмехнулся Тихон Петрович, закуривая еще одну беломорину. — Я ведь, сам знаешь, в лесу не новичок… Ходить по лесу умею, с детства приучен. Да и шумно там у них было, мне думалось, хоть из пушек пали — не услышат… Ан — нет… Услышали. Как из-под земли он передо мною вырос. Самый натуральный цыган, каких нам сейчас в кино показывают. В алой такой рубашке, перехваченной узким пояском, широких шароварах и хромовых сапогах с каблуком… Но главное, что особенно удивило меня, большая такая, наверное серебряная, серьга в его ухе. И чернущие волосы, как смоль… Я и охнуть не успел, ехрен-мохрен, а он супротив меня стоит и улыбается. И зубы у него — белые-пребелые. Я такие только в рекламе по телевидению видел.
— Что, отец, — говорит он мне, — заблудился немного?
А у меня, поверишь, язык как отнялся — ничего ему сказать не могу… Вот только что никого не было, и я свет костра между деревьев хорошо видел, и вдруг он передо мною появляется, как черт из табакерки.
— Ну, ничего, ничего, — говорит он мне. — Бывает… Ты, отец, вот сюда поворачивай, — показывает он мне в сторону фазенды, — и потихоньку-потихоньку до дома, до хаты… Там у тебя в шкафчике красивая бутылка из-под амаретто, а в ней — самогоночка, что твоя Мария в деревне нагнала… Хорошая, крепкая у нее самогонка, — смеется он, а у меня — мороз по коже. — Ты налей себе, как придешь, полный граненый стакан, что у тебя на полочке с пшеном стоит, и выпей до дна. Выпей, отец, выпей, родной, — ласково говорит он мне и легонько так в сторону фазенды меня подталкивает. — После этого крепко спать будешь, как убитый…
И что ты думаешь, Серега, я ведь в точности все, что он мне сказал, исполнил, — смотрит в недоумении на Сергея сторож. — Правда, не помню, как я в вагончике своем оказался, вот хоть убей — не помню. Но зато хорошо помню, как высыпал пшено из стакана в газетный кулек, как самогона в него под самый край набухал и выпил так, как никогда не пил — в один присест…
Сергей внимательно слушал странный рассказ сторожа, и легкий холодок тревоги не покидал его сердце. Казалось бы — полный бред, а он ни в одном слове Тихона Петровича не усомнился, словно бы все это случилось с ним самим.
— Проснулся я перед самым обедом, — продолжал свой рассказ сторож. — Я так долго никогда не спал. Проснулся и думаю, какой странный сон мне нынче приснился… Но надо было уже вставать, какой-никакой завтрак готовить. Кручусь по фазенде, а треклятый сон никак из головы не идет. Потом, ехрен-мохрен, смотрю, а на столе пустой граненый стакан стоит, в шкафчике — газетный кулек с пшеном… Подожди, думаю, я что, в самом деле ночью самогон пил? Хвать за бутылку, а она наполовину опорожнена. Вот тут, Серега, веришь не веришь, мне шибко не по себе стало. Жизнь прожил, со мною такого никогда не случалось… Ну, и побежал я, конечно, к тому месту, где ночью костер горел, и где я цыгана встретил. И — ничегошеньки! — Тихон Петрович, выпучив глаза на Сергея, широко развел руки. — Ни единого следочка, Серега, я там не нашел. Прямо скажу, на голову я никогда не жаловался, а тут засомневался — мало ли что… Спал, думаю, и сон такой вот чудной видел, и самогонку во сне пил… Бывает же? Но что мне покоя до сих пор не дает: откуда этот цыган с серьгой в ухе про мою Марию прознал? И что она самогон гонит, и что у меня, — Тихон Петрович от волнения перевел дух, — в граненом стакане пшено стоит? Ну, откуда это может знать какой-то цыган? Даже если он без меня весь вагончик обшарил, как он мог обратить внимание на обыкновенный стакан с пшеном? Да мало того, что обратил, но и запомнил зачем-то… Нет, без чертовщины я это никак объяснить не могу — концы с концами не сходятся. Одно скажу точно: в нормальной жизни такого не бывает! Или — бывает?
— Все бывает, — задумчиво подтвердил Сергей.
— Я уже возвращаться собрался, когда в траве под березой что-то мне в глаза сверкнуло, — закурил третью беломорину сторож, беспокойно ерзая на табурете.
— И что там было? — с неожиданным нетерпением спросил Сергей.
— Не поверишь, Серега, я сам вначале глазам своим не поверил, — Тихон Петрович понизил голос и оглянулся на калитку: — Гитара…
— Гитара? — эхом повторил Сергей.
— Как новенькая лежит, струны на ней блестят и красная лента вокруг грифа завязана… Я ее в вагончик принес, в угол поставил… Стоит, — растерянно сказал Тихон Петрович. — Да я ведь ни на каких инструментах никогда не играл… Я ее, Серега, лучше тебе принесу, оно и мне как-то спокойнее будет. А то она стоит, а в ней вроде гул какой-то, как в бочке…
И, уже уходя, уже от калитки Тихон Петрович сообщил провожавшему его Сергею:
— Слышал — нет, нашу Боярыню вроде как в машине взорвали? Я транзистор утром включил, а там такие дела, значит… Ну, я пошел, бывай пока… А валерьяну с гитарой я обязательно занесу.
И пошел по едва заметной дорожке, слегка приволакивая ногу, поврежденную в детстве при спуске на лыжах с крутого склона горы.

 

 

 

Глава IV

 

1

Иван Иванович Огурцов, участковый инспектор Прибрежного района, отвечающий за порядок сразу в трех населенных пунктах — Ягодном, Мариинском и Моховом, любил, посиживая у себя дома, на диване, порассуждать о международном положении. Бывало, кричит с дивана своей Матрене Ивановне:
— Слышь, Матренушка, чертов Обама на второй срок пошел… А что он, извини, в первом сделал, каких прогрессов в своей деятельности достиг?
— А каких прогрессов твой Путин достиг? — сердито отвечает с кухни жена. — Разве что свой карман еще больше набил… Какой-то он у него безразмерный…
— При чем здесь Путин? — сердится Иван Иванович. — Я тебе про американского президента говорю, а ты мне про Путина.
— А при том, что твой Путин на какой срок заступил? Даже у американцев так-то не принято: отработал два срока и — гуляй Ваня!
— Да почему он мой-то? — громко и возмущенно шуршит газетой на диване Иван Иванович.
— А потому, что ты ему служишь… Или как там — у него служишь… Между прочим, верой и правдой какой десяток лет?
— Ну, служу, и что? — не понял Иван Иванович тонкого намека жены на толстые обстоятельства.
— И не просто служишь, — высовывается из кухонных дверей слегка растрепанная Матрена Ивановна, повязанная кухонным полотенцем, с засученными по локоть рукавами теплой кофты, — а полицаем у него числишься… А у меня это твое полицайство — во, где сидит! — решительно проводит ребром ладони по горлу жена.
Иван Иванович громче обычного сворачивает газету, недовольно фыркает, стараясь не сорваться на крик. Свое нынешнее полицайство он воспринимает ничуть не лучше жены, не раз и не два уже сетовал на свою незадавшуюся судьбину. Мол, не могли подождать, дать ему возможность уйти на пенсию в звании капитана милиции… Ведь он без малого сорок лет в милиции отслужил, про полицаев знал только из кинофильмов про Великую Отечественную войну. А все этот метр с кепкой, как зовут в народе Медведева, болтун несчастный. Это с его подачи хоть людям на глаза не показывайся. А как не покажешься, если у него служба такая — все время на людях…
— Я ей про Барака Обаму, — повышает голос Иван Иванович, — а она про свое…
— Да плевать я хотела на твоего Барака! — складывает в высокую стопку румяные, в мелкую дырочку, блины Матрена Ивановна. — Мне с ним детей не крестить. А вот твои недоросли, которые совсем с жиру сбесились, они что, не видят, как их помощнички-кровопийцы живут? У них по несколько квартир в Москве, и все за сто — сто пятьдесят квадратных метров зашкаливают, так им мало, у них еще на Кипре бунгало, в Монако апартаменты и счета на миллиарды рублей… Какой-то там Шуралов есть, так у него жена домохозяйкой числится, а в месяц по несколько миллионов зарабатывает… Это каким образом, интересно? Это что, нынче панель такая дорогая?
— Откуда ты все это знаешь? — возмущенно откладывает газету Иван Иванович. — И про Шуралова, и про его миллионы? Смотри, Ивановна, договоришься…
— Не пугай — я давно пуганая уже! — с грохотом убирает сковородки в раковину Матрена Ивановна. — У людей нынче интернеты не только в городах есть… Вон, постой со мною у магазина с пенсионерами — тоже все знать будешь.

После блинов и свежезаваренного чая с молоком Иван Иванович, опасаясь продолжения политических дебатов с воинственно настроенной сегодня супругой, переводит разговор вроде бы в нейтральное русло — на детей. Слава богу, есть о ком поговорить — родили, воспитали и выучили трех детей. И это в те годы, когда вся огромная страна то на лопатках лежала, то на уши становилась, то и вообще судорогами исходила под управлением пьяного недоумка… Ничего, выдюжили. То кролиководством занимались, то Матрена Ивановна в Китай за товаром наловчилась ездить, то он сам с «новыми русскими» на лесных делянах подрабатывал. И, честно сказать, Китаю бы в пояс надо поклониться за то, что в самые трудные годы одели-обули и худо-бедно — кормили, пока отечественные уроды страну по своим углам растаскивали. Ведь дело до чего дошло — картоху у них покупали… Эх, да что вспоминать! От этих воспоминаний — одна тошнота на душе. В вой-ну в Сибири так худо не жили, как при перестройке довелось. А чем все дело-то кончилось, ради чего перестраивались? А тем, что страна породила Березовских с Абрамовичами да, права Ивановна, Шуваловых с Дворковичами, Дарькиных с Бояриновыми… Боярыня-то уже местная, сибирского разлива, но одним миром с остальными мазана. И ведь ничего с ними не делается, никакая зараза их не берет, мироедов этих, поскольку они под такой крышей спрятались, какая криминальным авторитетам и не снилась — под президентской. Не раз и не два сам Путин на всю огромную страну заявлял, что никаких переделов не допустит. Что как, кто и чего наворовал, так тот с тем и останется. Чубайс — с приватизированными миллиардами, Вексельберг — с яйцами, Абрамович — с яхтами… Ну, и так далее — по списку. А их ноне до хрена и больше расплодилось, воров под президентскими законами, всех не упомнишь…
Так вот — о детях. Выучить-то они их выучили, хотя и пупки с Ивановной сорвали, а толку? Одна Светка еще как-то к этой жизни притерлась, да и то лишь потому, что замуж за нефтяного барона выскочила. Мужик, в принципе, хороший, но главное его достоинство в том, что он дальним родственником Сергею Шойгу приходится. Живут они, правда, в Ханты-Мансийске, далековато от столиц, но восемь месяцев в году за границей на островах находятся. Старший внук, Женька, в Лондонской школе учится. Свои-то школы в хлам, как нынче отморозки говорят, развалили. Вот и учат где попало… А их ребята после вузов работают на госпредприятиях инженерами в Новосибирске. Ну и соответственно получают. Так получают, что Иван Иванович с Матреной Ивановной костьми ложатся на своем участке, лишь бы сыночков с семьями картохой да овощами обеспечить. И яхт у них нет, и машина одна на двоих, и Путина они, как их мать, не любят.
— Я на следующей неделе к Михалычу на кордон собираюсь, — цепляя галстук на форменную рубашку, говорит Иван Иванович. — Ему разрешение на отстрел трех лосей из района спустили. Ну, понятно, не ему самому…
— Еще бы! — встревает Матрена Ивановна, энергично перетирая полотенцем вымытую посуду. — Он же не президент и даже в КГБ не служил…
— А у них нынче мода такая…
— У толстопузых? — опять перебивает супруга.
— Да подожди ты! — возмущается Иван Иванович. — Ей про Фому, она — про Ерему… Мясо они нонче почти совсем не берут, за головами на чучела и рогами гоняются. Ну, в лучшем случае, крестец вырежут, заднюю ляжку возьмут, язык там да ливер… Вот я и хочу Михалычу килограмм двадцать-тридцать мяска заказать. Игорек-то наш когда приезжает?
— По телефону в прошлый раз — на ноябрьские обещал, — выходит в прихожую супруга и внимательно смотрит, как поправляет на себе форменный китель Иван Иванович. — Может, даже и внучат с собой захватят.
— Вот и славно бы! — радуется Иван Иванович. — В аккурат могут на свежину попасть. Ну, я пошел, мать. У меня на десять часов Николка Налетов приглашен.
— Что с ним опять стряслось? — удивилась Матрена Ивановна. — Он же у тебя на прошлой неделе побывал, или я ошибаюсь?
— Не ошибаешься, — вздыхает Иван Иванович. — Это он женихов от Люськи отваживает…

Хорошее у них село, большое. А раньше, при Советах, когда леспромхоз-миллионер здесь под руководством Степана Ивановича Слепенчука работал, да коопзверопромхоз со своим винзаводом большую денежку за пушнину и дикоросы государству сдавал, еще и богатое было село Мариинское. Настойки из клюквы да брусники далеко за пределами края знали. За вкуснейшими мариинскими груздочками, за сушеным белым грибом, подосиновиками и подберезовиками не стеснялись не то что из Новосибирска, а порой из Кемерово и Барнаула наезжать. А еще ведь и деревообрабатывающий комбинат был, и мебельный цех при нем, где такую мебель варганили, что будь здоров! Амбулатория, больничка на десять коек, своя аптека — где все это, куда подевалось, какими ветрами все это из их села выдуло? Теперь за сердечными каплями, парацетамолом да но-шпой надо семь верст киселя хлебать до Прибрежного, а то и до краевого центра по шпалам шлепать, чтобы хорошему специалисту показаться… А уж если роды или приступ какой серьезный у кого случится, тут и вообще хоть караул кричи. Слава богу, школа пока уцелела, в которой Матрена Ивановна без передыху ровно сорок лет отработала. Да и там — не пойми чего. Молодые учителя в село не едут, старые — за интернетом угнаться не могут, а уж про ЕГЭ и говорить нечего — темный лес. А еще ведь надо и за бесконечными новыми реляциями из министерства образования следить, которые день и ночь неустанно пекут скороспелые министры — друганы Самого Путина…

Колька сидел в небольшом коридорчике в обшарпанном кресле из бывшего кинотеатра. Когда господа демократы на сельских клубах крест поставили, тащили из них кто что успевал. Ивану Ивановичу вот четыре кресла достались, сколоченные широкой рейкой между собой.
— Привет, Николка! — поздоровался Огурцов.
— Здравия желаю, товарищ, ой, простите, гражданин капитан! — по армейской привычке кинул правую руку к виску внук Михалыча.
— Ну, к пустой голове руку не прикладывают, — усмехнулся Иван Иванович. — Это — во-первых. И никакой я тебе пока не гражданин, это — во-вторых. Ну и, в-третьих — проходи, — Огурцов распахнул перед Колькой дверь, пропуская его в бывшую двухкомнатную квартиру с зарешеченными окнами, переоборудованную под полицейский участок, как теперь это стали называть. — Проходи и присаживайся на стул, Николка, на котором ты ровно неделю назад, день в день, штаны просиживал.
Иван Иванович положил на невысокий допотопный сейф папку из кожзаменителя с фирменными бланками протоколов, расстегнул китель и сел за совершенно пустой письменный стол с настольной пластмассовой лампой на углу.
— Ну, рассказывай…
— Что рассказывать? — насупился Колька.
— Про свои художества рассказывай, — Иван Иванович снял трубку с черного телефонного аппарата, стоявшего на небольшой тумбочке у него за спиной, поднес к уху, послушал — телефон работал.
— Про какие художества?
— Правильно отвечаешь, — усмехнулся Иван Иванович, глядя на Кольку из-под кустистых седых бровей. — Художеств у тебя накопилось много… Смотри, Николка, как бы они тебя до настоящей беды не довели. Ты за что учителю физкультуры Козлову глаз подбил?
— Козел, он и есть козел, а не учитель физкультуры, — сердито ответил Колька. — Пусть на чужой огород не зарится…
— Чужой огород, надо понимать, это твоя Люська из привокзального буфета? — завозился на стуле, поудобнее усаживаясь, Огурцов. — Да ведь только твоя ли она — это еще вопрос…
— Как это? — вытаращил глаза Колька.
— А вот так! Жениться надо, а потом своею считать… А так ты и Хилари Клинтон скоро своею объявишь…
— Чего? — опешил окончательно сбитый с толку Колька. — Ты это про кого, дядя Ваня?
— Про тебя, Колька, про тебя… Вот как составлю я на тебя протокольчик, понимаешь, и поедешь ты в Прибрежное казенные щи хлебать…
— Все, дядя Ваня, — насупился Колька, глядя Огурцову прямо в глаза. — Слово даю — больше не буду… Ты третий мне про женитьбу говоришь, — взгрустнул Николка, — значит, и в самом деле пора в этот хомут впрягаться.
— Ну-ну, — заулыбался довольный Иван Иванович, — какой еще там хомут? Это раньше на всю жизнь хомутали, а сейчас у вас развестись — проще пареной репы… Так что женись, Колька, и женись поскорее… Я этого Веньку Козлова, которому ты фингал поставил, вот с таких пор знаю, — Огурцов склонился и показал рукой на два вершка от пола. — Он зайца на одной ноге обгонит, а уж тебя… Тем более образованный, культурный, не тебе чета…
— Дядя Ваня, ты хочешь, чтобы я ему еще раз засветил? — обиделся Николка. — Запросто!
— Я тебе засвечу, — согнал с лица улыбку Иван Иванович. — Я тебе так засвечу — пятнадцать суток светить будет… Я ведь это к тому, чтобы ты с женитьбой не затягивал. Тем более, что Люська — девка работящая, нашенская и, главное, не шалавистая. За кем попало от тебя не побежит. В общем, так, Колька, я тебя без протокола отпускаю, а ты мне до конца недели — заявление в ЗАГС. Договорились?
Николка, слегка обалдевший от такого исхода разговора, обреченно вздохнул:
— Договорились, дядя Ваня…
— И на свадьбу меня не забудь пригласить.
— А то, — буркнул Николка, поднимаясь с табурета.

 

2

Банкротили Костин банк по всем законам жанра: назначили конкурсного управляющего, того самого, о котором говорил Мартын, дали объявления в газетах, проинформировали налоговую инспекцию и пенсионный фонд и далее — все по порядку. Наняли своих девочек-операторов, которые с физическими лицами работали, юридическими занялись грамотные юристы, в общем — машина закрутилась, и ее уже было не остановить. Да никто останавливать и не собирался, поскольку все, кому положено было знать — давно об этом знали, включая губернатора.
Мартын часто звонил, спрашивал о настроении, похохатывал, давал дельные советы, напоминал о предстоящей охоте. Однажды не выдержал, напрямую спросил Толика по телефону:
— Да ты что такой смурной? Банку не рад?
— Почему, рад, — вяло ответил Толик. — Спасибо тебе большое. И деньги ты вовремя подогнал…
— Так в чем же дело?
— Да есть у меня тут одна проблемка, — уныло пробубнил Толян. — Нарисовалась…
— Что за проблема? — сразу насторожился Мартын.
— Хрен его знает, как тебе сказать, — замялся Толик.
— Как есть — так и говори! — отрезал Мартын, очень не любивший всякие непонятки и недомолвки. Он всегда считал, что бизнес — дело чрезвычайно конкретное, и твердо придерживался этого своего мнения.
— Да тут, — неохотно тянул из себя Толик, — я и сам ничего не пойму… Честное слово, если разобраться, хрень какая-то получается…
— Ну, брат, ты меня достал! — вышел из себя Мартын. — Мне что, делать больше нечего, как только твое мычание слушать?
— Да мистика какая-то, Мартын, честное слово… Я давно хотел тебе рассказать, но как-то все не получается.
— Ну, с мистикой ты обращайся к экстрасенсам, — отрезал Мартын и отключился.

В тот вечер, обнаружив тайский кинжал в коробке из-под обуви, Толик и в самом деле готов был обратиться хоть к самому черту-дьяволу. Ведь объяснить все случившееся с кинжалом иначе как чертовщиной не получалось. Или же надо было признаваться себе, что у него возникли серьезные проблемы с головой. А в это можно было поверить еще и по той причине, что цыганка с родимым пятном на шее, приходившая к нему и предупреждавшая о коварстве кинжала, который он, явно сдурковав, зачем-то купил у крайне подозрительного тайца, постоянно грезилась ему. Выйдет он по давней традиции в свой сад прогуляться, а между деревьями возьмет и промелькнет женщина в ярком, красном наряде. Поднимается он по лестнице к себе в офис, а навстречу — опять она. Улыбнется ему, как старому знакомому, даже кивнет слегка и — мимо. Он схватится, оглянется на нее, намереваясь спросить, что она здесь делает, а цыганки, или кто она там на самом деле, и след простыл. В первый-то раз Толик бросился к своей охране на входе в офис, строго спросил:
— Здесь только что женщина прошла, вы видели?
— Какая женщина? — сильно удивились охранники. — Не было никакой женщины, Анатолий Викторович, не видели…
— Да в ярком таком, красном платье, похожа на цыганку? — нервно настаивал Толик Ромашов.
— Тем более — не видели, Анатолий Викторович, — удивленно вытаращились на него охранники. — Такую женщину мы бы точно запомнили.
— Странно, она мне навстречу попалась, из нашего офиса вышла, — уже смущенно говорил Толик, понимая, что охранники говорят правду.
— Да чтоб нам провалиться! — клялись охранники. — Никого не было из посторонних, Анатолий Викторович, мы бы непременно увидели.
— Ладно, забудьте! — махнул рукой Ромашов и пошел к себе в кабинет.
А то стояли как-то на красном светофоре в центре города. И вдруг какая-то тень мелькнула за боковым тонированным стеклом. Толик повернул голову и внезапно увидел женщину в легкой красной ветровке, с красным платком на голове. Он тотчас узнал ее, хотя теперь она совершенно не походила на цыганку — обыкновенная женщина от двадцати пяти до тридцати лет. Конечно, если обыкновенной можно назвать прямо-таки вызывающую красоту незнакомки с огромными, темными и почему-то продолговатыми глазами под круто выгнутыми арками черных бровей.
— Володя, подожди! — скомандовал он водителю, увидев загоревшийся желтый свет и энергично толкнув дверку машины от себя. Возле машины никого не было, и лишь вдалеке, под огромными окнами окружного универмага (в городе квартировал военный округ) мелькнул силуэт в красной ветровке.
Обернувшись, шофер удивленно смотрел на него.
— Поехали, — раздраженно махнул рукой Толик, — показалось…

В первую очередь он пошел на кухню, чтобы проверить мешок с пластиковыми отходами. Теплилась в голове надежда, что в коробке лежит совсем другой кинжал, правда, как две капли воды похожий на купленный в Таиланде. Как он попал в коробку, а та, в свою очередь, в руки Тамары с Дашей, думать не хотелось. И не потому, что Толик заставил себя не думать на эту подозрительную тему, а просто не хотелось — и все тут.
Мешка с пластиковыми отходами на кухне не оказалось. Но он хорошо знал, что машина-мусоровозка забирает отходы только по субботам, именно поэтому пластиковые отходы, на европейский манер хорошо отмытые, хранились в больших и плотных черных целлофановых мешках. Может, он все перепутал и сегодня суббота, а не пятница, как он считал с утра? Толик поспешно достал мобилу, и тут же активировал ее на день, число и время текущих суток. Нет, все правильно: 19 октября 2012 года, пятница. 23.08. Вот как, значит! Толик невольно присел на кухонный стул, отмечая идеальный порядок, который навели после застолья Тамара с Дашкой. Молодцы они у него, ничего не скажешь, чистюли и вообще… Но куда вот подевался чертов мешок?
Вскочив со стула, Толик Ромашов поспешил в спальню к Тамаре. Жена уже лежала в постели, при свете ночника просматривая скопившиеся журналы мод и парфюмерии. Увидев мужа, она приветливо улыбнулась.
— Милый, давно хотела тебя спросить, — начала она, но Толик с неожиданной бесцеремонностью перебил ее:
— Тамара, скажи, пожалуйста, куда подевался мешок с пластиковыми отходами из кухни?
— Мешок с отходами? — опешила Тамара, не сразу сообразив, что ему ответить на этот странный вопрос. — Так его, наверное, Нина снесла на контейнерную, как обычно…
— Как обычно его туда уносят по субботам, — мрачно заметил Толик. — А сегодня, если я не ошибаюсь, пятница?
— Ну да, пятница, — почувствовав что-то неладное, Тамара отложила журналы и села в постели. — Пятница, — повторила она, всматриваясь в мужа. — Я забыла тебе сказать, что еще неделю назад всех предупредили, что в связи с профилактическими работами машина придет за мусором не в субботу, как обычно, а в пятницу… А что случилось-то, в самом деле? Зачем тебе вдруг мешок с мусором понадобился?
Толик смутился, оказавшись неготовым к такому вопросу, но быстро нашелся с ответом:
— Да выбросил я там одну штукенцию, а она мне сейчас понадобилась.
— И что это за штукенция такая? — подозрительно спросила Тамара.
— Не заморачивайся, — отмахнулся Толик. — Сущая ерунда!
— А все-таки, Толя, из-за чего это ты ночью ищешь какие-то штукенции? — не сводила с него глаз Тамара.
— Ну, собираемся мы на охоту, — начал объяснять Толик, — на крупного зверя… Ты же знаешь, с первого ноября открытие сезона. И у меня была такая пластиковая коробочка для патронов с жаканами. Я ее лет десять назад в Турции покупал… Вот взял я ее и выбросил, сам не знаю почему. А теперь жалко стало, привык я к ней, ну и вот… Хотел назад забрать, а мешка-то и нет…
Томка молча смотрела на него. Потом подозрительно сказала:
— Что-то не нравишься ты мне в последнее время… Какой-то ты, Толик, стал не такой… Какой-то, знаешь, озабоченный, все думаешь о чем-то… Или — о ком-то? — Томка не сводила с него пристального взгляда.
— Да перестань ты, в самом деле! — возмутился Толик. — Из-за такой ерунды какие-то дикие выводы делать… Ну, увезли мешок с мусором, да и хрен бы с ним!
— Как знать, — задумчиво сказала непонятно к чему Тамара. — Как знать, Толик…
Утро выдалось хмурое, сиротское, как говаривала бабушка Толика, с низко плывущими, рваными в клочья облаками. По утрам уже наметились заморозки, и опавшие листья неприятно скрипели под ногами. Даже Амур забился в свою будку, и лишь черная пуговка носа виднелась из нее. Беседка, в которой цыганка гадала Толику на картах, после чего вся его жизнь как-то круто и непонятно переменилась, сиротливо блестела мокрыми рейками. Толик хотел, чтобы беседка оставалась в первозданном виде, только дерево — и все, но Томка настояла на том, чтобы ее покрасили в темно-бордовый цвет да еще и покрыли сверху лаком. Мол, дольше простоит. «Для кого дольше? — неожиданно зло подумал Толик. — Может, уже кто-то и есть у нее на примете? А ему, если верить проклятой цыганке, которая стала ему мерещиться постоянно и повсюду, осталось не так уж и много…»
Но верить в это Толику не хотелось. Никак не хотелось. Поэтому он и вскочил чуть свет, пока Тамара с Дашкой спали, побежал проверять контейнерную, откуда мусоровозка забирала эти самые контейнеры с мусором. И сделать это она должна была именно сегодня, а не вчера, как уверяет Тамара.
Увы, Толика ожидало полное разочарование: все четыре контейнера, выкрашенные в зеленый цвет, стояли абсолютно пустые. Значит, и правда, мусор забрали вчера, и проклятый кинжал вместе с мешком должен был бы теперь валяться на свалке, далеко за городом. Но он, черт возьми, лежит в коробке из-под обуви в кабинете. Лежит, сволочь, несмотря на то что Толик собственными руками, на собственных ногах отнес его на кухню и сунул в мешок с отходами. Как он попал в коробку? Каким сверхъестественным образом выбрался из пластикового пакета, разорвал обертку и шпагат, выскочил из мешка, затем забрался в коробку из-под обуви, предварительно упаковавшись в оберточную бумагу, и оказался в руках счастливо подвернувшихся женщин? От всех этих мыслей можно было сойти с ума.
Человеческий мозг, этот биологический чудо-компьютер, так хитроумно устроен, что из любой, самой абсурдной ситуации, он обязательно ищет выход. Кто-то свыше неустанно водит курсором, упрямо отыскивая тот самый файл, на котором записан ответ на поставленную задачу. Вот и Толик, в конце концов, сообразил, что таким хитроумным образом Тамара с Дашей решили его разыграть. Взяли из мешка выброшенный кинжал и переложили его в коробку из-под обуви, которую привезли из магазина. Правда, объяснения тому, зачем они это сделали, он найти, как ни старался, не мог. Здесь тот самый курсор прямо-таки зависал, не в силах отыскать нужный файл.
Возвращаясь от контейнерной, Толик увидел, что Петр Борисович уже проснулся и, поспешно отворив перед ним калитку, протирает удивленно вытаращенные глаза. Чтобы хоть как-то объяснить свое столь раннее появление в субботнее утро, Толик угрюмо спросил:
— Ну и как, Петр Борисович, у нас все нормально?
— Доброе утро, Анатолий Викторович, — растерянно ответил явно еще не проснувшийся сторож. — Все в полном порядке, не беспокойтесь. Я сменщику передал, что…
— Цыганка больше не появлялась? — перебил Толик, с недоверием присматриваясь к сторожу.
— Нет, не появлялась.
— Ну, смотри, смотри, — сердито пробурчал Толик Ромашов и пошел в сторону дома, подозрительно косясь на мокрую беседку.

— Ты где был? — поинтересовалась Тамара, уже не спавшая, но еще нежившаяся в постели, когда Толик появился на пороге спальни.
— Да вот, прогуляться решил, — неохотно ответил Толик, забирая с прикроватной тумбочки стопку вчерашних газет.
— В такую рань? — удивилась Тамара, взбивая подушку и откидываясь на нее спиной.
— А какая рань? — пожал плечами Толик. — Без пятнадцати восемь уже. Все нормальные люди давно на ногах.
— Но ведь сегодня суббота, даже нормальные люди, по-моему, еще спят, — усмехнулась Тамара. — Конечно, если они действительно — нормальные…
— Суббота, понедельник — какая разница? — с философским уклоном спросил Толик и пристально посмотрел на заспанную жену.
— Ты что так смотришь на меня? — Тамара непроизвольно поправила ворот ночнушки, словно бы Толик мог увидеть за ним что-то такое, чего он еще не видел.
— Как? — невесело усмехнулся Толик.
— Даже не знаю… Но раньше ты так не смотрел… Ты словно подозреваешь меня в чем-то?
— А есть в чем подозревать? — насторожился Толик, вновь пристально посмотрев на жену.
— Перестань! — с раздражением ответила Тамара. — Ты и в самом деле стал какой-то другой и вообще… Взгляд такой тяжелый. У тебя его раньше не было…
— Наверное, скоро умру, — ни с того ни с сего вдруг взял и ляпнул Толик, и сам напугался своих слов, увидев, как побледнела Тамара и горстью сгребла одеяло под горлом.
— Ты дурак, что ли?! — громко вскрикнула она. — Ты что такое говоришь? Ты хотя бы соображаешь, что сейчас сказал?
— Да я пошутил, ты чего? — бросился к жене Толик, пытаясь обнять ее, такую теплую и родную со сна. Но Тамара с силой замолотила в его грудь кулаками и отчаянно замотала головой:
— Дурак! Кто так шутит? — глотая слезы, говорила она. — Я и так себе места не нахожу… Я же вижу, что с тобою что-то происходит — что?! Скажи мне, Толик, не скрывай, в чем там у тебя дело? Вместе мы все с тобой решим… Всегда решали и сейчас решим…
— Тише, тише, Дашку напугаем, — виновато пробормотал Толик, оглядываясь на дверь.
— У тебя неприятности на работе? — попыталась заглянуть ему в глаза Тамара.
— Да нет… С чего ты взяла? Нет у меня никаких неприятностей на работе… Все нормально, все путем…
— А что тогда? Я же чувствую, что-то происходит, ты меня не обманешь… Ну? — не отступала встревоженная жена.
— Да нет, правда, все нормально, — устало ответил Толик. — Просто очень много сложностей с банком… Как-то мне не по душе вся эта возня с банкротством, конкурсным управляющим, который слова не скажет без разрешения Мартына… И Костя как сквозь землю провалился… И все, понимаешь, абсолютно все, идет через Мартына, словно банк ему принадлежит, а не Балашову…
— А я тебе что говорила? — блеснув глазами, живо спросила Тамара.
— Что ты мне говорила? — недовольно повел плечами Толик.
— Я тебе говорила, чтобы ты не связывался с этим банком, — напомнила Тамара. — Говорила? На чужой каравай — рот не разевай, это уже моя мама любила повторять, и была ой как права…
— Послушай, Том, может это вы с Дашкой забрали долбаный кинжал из мусорного мешка? — резко сменив тему, в упор спросил Толик свою Тамару, не сводя с нее испытывающего взгляда.
— Какой кинжал? Из какого мешка? — ничего не понимая, уставилась на Толика жена, и он в тот же миг понял, что к истории с кинжалом они никакого отношения не имеют.

 

3

Брусок неизвестного металла лежал на наковальне, и Великий Эмпу не мог оторвать от него взгляд. Потом Гандриг присел на маленький, раздвижной стульчик, подпер тяжелый подбородок кулаком и продолжил смотреть на брусок, впрочем, уже не видя его и даже не совсем понимая, где он находится. Тяжелые, вязкие мысли, такие тяжелые, что от них, казалось, стала медленнее вращаться земля, а волны так неохотно вздымались и опадали, что между ними чайки могли пролететь несколько километров, взбороздили широкий лоб Гандрига. Никогда еще не погружался он в мир мыслей так глубоко, как в эти минуты. Глубина эта была непостижима и опасна, как мир звезд над головою и таинственный мир морского дна под километровыми толщами вод. Глубина эта несла в себе угрозу, и Гандриг знал — какую. И это было единственное знание, связанное с бруском неизвестного ему металла, которое покорилось пока Великому Эмпу. Но было еще и другое, то самое, опасное знание глубины, из которого, он чувствовал это, можно было не вынырнуть…
Так совпало или же мысли Гандрига были такой чудовищной силы — кто на это ответит, но именно в это время невиданной силы ураган обрушился на Побережье. Легко, словно пересохшие ветви старой яблони, ломались деревья, стонали Черные скалы под ударами волн, летел и набивался во все щели тяжелый морской песок, тонули в море шхуны рыбаков и охотников, опрокидываемые так легко, словно это были скорлупки грецких орехов. Грозовые разряды то и дело вспарывали беременные влагой тучи, и целые водопады низвергались на землю, моментально образуя бурные, пенные реки. Все живое в ужасе забилось, кто куда смог и успел, а кому не повезло — были смыты потоками воды в бушующий Океан. Как вспоминали потом старики — не только они никогда не видели ничего подобного, но и в рассказах и преданиях, которые дошли до них из глубины веков, никто не знал и не слышал о таком свирепом урагане.
И лишь один Гандриг ничего не знал о злобной стихии, буквально в несколько часов преобразившей его Остров. Почти все пляжи были завалены обломками жилищ и деревьев, где рябила спокойная вода в небольших лагунах, там теперь вздымались огромные волны, на месте нескольких приморских селений остались лишь жалкие остовы сложенных из дикого камня очагов. Бездомные собаки, вернувшиеся из лесных дебрей, как только стих свирепый ураган, тоскливо выли у жалких останков жилищ своих хозяев…
А потом наступила тишина, и она тоже была жуткой, поскольку в обычной жизни такой тишины не бывает. Когда пролетала муха, всем казалось, что это со зловещим карканьем проносится стая ворон — так тихо было вокруг.
В этой тишине ничего не замечающий Великий Мастер устало поднялся с раздвижного стульчика, длинными щипцами выдернул из горна уже почти готовую к огранке заготовку и отшвырнул ее в угол. Затем он взял кусок тяжелого металла, еще раз внимательно осмотрел его со всех сторон и сунул в изрядно остывшие уже, покрывшиеся сизоватой пленкой угли своего горна.

— Ты смог уговорить его? — нетерпеливо спросила Матаран, глядя на подходившего к ней Маджу огромными черными глазами, пугающая глубина которых казалась ничуть не меньше морской.
— Да… Он согласился, — с достоинством ответил Маджа, слегка склоняя голову в полупоклоне перед молодой красавицей.
— Он не слишком дорого запросил за свою работу? — подозрительно сощурилась Матаран.
— Нет… Он вообще ничего не просил, — не отрываясь, Маджа жадно вглядывался в великолепные черты девушки.
— Почему? — высоко вскинула круто изогнутые брови Матаран.
— Он сказал, что и так богат…
— Он и в самом деле так богат? — недоверчиво посмотрела на влюбленного юношу холодная Матаран. А то, что Маджа безумно влюблен в нее, мог бы догадаться каждый, даже мельком взглянув на него — такими горящими, почти безумными глазами смотрел он на девушку.
— Не знаю… Но он сказал, что богат своими руками и своей головой, — Маджа сделал попытку приблизиться к девушке, но она тут же предупредительно выставила перед собою узкую, удивительно изящную ладонь.
— Разве бывает такое богатство? — искренне удивилась красавица Матаран.
— Наверное, — с досадой ответил Маджа, прислушиваясь к едва слышному шуму фонтана за спиной. — Ведь не зря же он слывет Великим Мастером и Великим Эмпу, знающим все тайны изготовления крисов.
— А он действительно похож на такого человека? — задумчиво спросила красавица. — Или же молва, как всегда, сделала из потрепанного петуха сказочного павлина?
— Да, он вполне похож на Великого Эмпу, — присев на большой камень и не сводя глаз с девушки, сказал Маджа. — Некоторое время я наблюдал за тем, как он работает, и понял, что Гандриг достоен своей великой славы… Мне даже показалось, что он значительно превосходит ее.
— Вот как! — Матаран быстро оглянулась, так как услышала легкий шум шагов по садовой дорожке у себя за спиной. Услышал эти шаги и Маджа, но не стал оглядываться, пожирая девушку глазами. — Значит, мы на верном пути, да?
— Конечно, — ответил Маджа и спросил: — Ну, а что с этим человеком, с этим маленьким эмпу, который вместе со мной ходил в Долину Огня?
— О, — усмехнулась Матаран, — он тоже на верном пути, — она подняла глаза к небу и вздохнула. — Скорее всего, он уже беседует с теми, кто населяет Третье Небо… Моя Меби никогда не делает ошибок… Она слишком хорошо знает свойства горьких трав. Но хватит об этом, сюда идет твой брат… Нам не следует слишком много времени проводить вместе, особенно, когда нас видит Пахит…
— Ты права, — вздохнул Маджа. — Он не только твой ровесник по годам, но, мне кажется, он не уступает тебе и в проницательности.

— Пахит, ты так озабочен, словно потерял вчерашний день, — усмехнулась Матаран, беря подошедшего юношу за руку. — Что-нибудь случилось?
— Нет, все хорошо, — не очень уверенно ответил Пахит.
— Зачем ты лукавишь, Пахит? — нахмурилась Матаран. — Ты мой нареченный, и у тебя не должно быть секретов от меня… Не так ли, мой дорогой Пахит?
— Ты права, — вздохнул юноша, — как всегда — ты права… Мне приснился дурной сон. Он мне часто снится в последнее время, но сегодня…
— Что — сегодня? — не очень внимательно спросила Матаран, следя за тем, как Маджа свернул в боковую аллею и скрылся из глаз. — Договаривай, мой будущий супруг.
— Сегодня я видел большую черную змею…
— Ну и что? — юная красавица без интереса уставилась на Пахита, которого и в самом деле со дня рождения предназначили ей в мужья… — Насколько мне известно, змея снится к дороге… Большая змея — к дальней дороге.
— Но эта змея, — опустил необычайно красивые, спрятанные под густыми черными ресницами, глаза все еще по-мальчишески угловатый Пахит, — держала в своей пасти странный кинжал.
Матаран вздрогнула от неожиданности, а поняв, что Пахит это заметил, искусственно засмеялась и небрежно сказала:
— О, боги, какая ерунда тебе снится! Сразу видно, что ты еще совсем молод и поэтому видишь во сне детские глупости.
Матаран хорошо знала, что говорит, потому что не было для Пахита большего оскорбления, чем упоминание о его юном возрасте. Он вспыхнул от гнева, моментально забыв о сне, и отвернулся от своей нареченной девушки, лихорадочно соображая, как ответить ей, чтобы не уронить своего достоинства.
— Да, Маджа старше меня, — наконец сказал он, — но когда, по завещанию отца, я встану во главе нашего рода — он будет намного младше меня…
Высоко вскинув красиво выгнутые брови, Матаран с удивлением посмотрела на рассерженного Пахита и со скрытой иронией сказала:
— Ну, до этого времени надо еще дожить… Тебе только шестнадцать лет, и тебе еще снятся большие змеи с кинжалами в зубах… Впрочем, там, у оранжереи с розами, я видела какую-то грязную рабыню… Мне показалось, что это дочь садовника, Шахрум…
— Она не рабыня! — гневно вскричал Пахит и сделал рукой такое движение, словно бы хотел оттолкнуть от себя девушку...
— Но я же сказала, что мне показалось, — усмехнулась красавица Матаран, небрежно кивнув возмущенному юноше на прощание.

«Нет, трижды прав был Маджа, когда сказал, что этот вздорный Пахит проницателен, как и я», — встревоженно думала Матаран, стоя на краю каменной террасы, с которой открывался великолепный вид на Океан. Еще не до конца успокоившись после ужасного урагана, Океан тяжело качался в каменных ладонях берегов. Вдоль полосы прибоя валялись вырванные с корнем деревья, возле перевернутой шхуны копошились люди в надежде отыскать что-нибудь стоящее. Огромные серые бакланы, заметно отяжелевшие от валявшейся тут и там протухшей рыбы, нахохлившись, облепили Черные скалы, довольно часто извергая из себя длинные белые струи дерьма. Ветер дул вдоль залива — от роскошной усадьбы Кен Ангрока в сторону Долины Огня — и поэтому отвратительные запахи разлагающихся трупов животных и рыб не доносились сюда. Матаран дышала полной грудью, наслаждаясь запахами цветущих садов, чудом уцелевших за каменными стенами усадьбы, и совсем не задумывалась о том, какие беды и несчастья принес последний ураган на Остров. Все это было где-то там, далеко от нее, и поэтому не имело никакого значения. Значение имели лишь слова Пахита о кинжале. Как мог ему присниться такой сон? И именно в ту ночь, когда Великий Эмпу согласился отковать волшебный Крис из таинственного железа, тайну которого знает только она, несравненная Матаран, чьи звезды, по словам верной Меби, сулят ей вечную жизнь… Конечно, Маджа не любит своего младшего брата, и у него есть на то основания, поскольку именно Пахита избрал своим преемником великий и несравненный Кен Ангрок — воин всех времен, упоминаемый в «Параратоне» («Книга царей») как основатель династии Сингасари и Маджапахита. И даже ее, красавицу Матаран, свою любимую приемную дочь, доставшуюся ему от умершей при родах сестры его первой жены, он от рождения предназначил в жены Пахиту, а не старшему сыну, отчаянно смелому и решительному Мадже… О, Маджа, он так сильно любит ее, он так предан ей, что готов на все ради нее. Но более всего он готов сопровождать ее, идти за нею куда угодно, быть при ней рабом всю свою жизнь. Такая любовь не только приятна, но и страшна… А что же красавица Матаран? Любит ли она бесстрашного Маджу? Или же ей нравится ее нареченный, пылкий и романтичный сочинитель волшебных сказок про больших змей, Пахит? Матаран глубоко задумалась, машинально наблюдая за тем, как багровый диск солнца стремительно сваливается за ломкую линию гор, что находятся за мертвой Долиной Огня. День прошел, а она этого и не заметила. Неужели точно так же проходит человеческая жизнь? Хотя, что ей до всего человечества! Пусть со своей жизнью человечество разбирается самостоятельно. Ей же важна ее собственная жизнь! Единственная и неповторимая, как неповторима первая ночь любви. Но Матаран пока еще не знает, что такое любовь, ей неведомо это колдовское чувство, о котором сложено столько красивых легенд, что из них можно было бы соткать еще одно звездное одеяло…
— Госпожа, — склонилась перед нею в глубоком поклоне молоденькая служанка. — Вас приглашают на ужин… Поторопитесь, госпожа, вас ожидает великий и несравненный Кен Ангрок в своих покоях… Вместе с ним ждут вас его сыновья — Маджа и Пахит.
Небрежным движением руки отпустив служанку, Матаран все же досмотрела захватывающую дух картину — закат докрасна раскаленного огненного шара, под которым все начинается и заканчивается на Земле.

 

4

— Меня зовут Лера Осмоловская. Я самая красивая… Я самая хорошая… Я буду самая богатая и куплю себе много-много кукол «Барби».
Перед Сережей Скворцовым стояла маленькая белокурая девочка и синими, сияющими глазами смотрела на него. Его только что раздела мама, спрятала верхнюю одежду в специальный узкий шкафчик, а чтобы Сережа не плакал, дала ему в руки большое красное яблоко. Пока он разглядывал яблоко, мама убежала на работу в библиотеку, а перед ним оказалась эта странная девочка.
— Ты новенький, а я уже два дня хожу сюда, — сказала Лера, все еще не умевшая правильно выговаривать свою фамилию — Осломовская. — Меня папа привозит на машине. А у вас есть машина?
Сережа насупленно молчал, исподлобья глядя на незнакомую девочку. У них не только не было машины, но не было и папы, который, насколько мог понять Сережа, все время находился в командировке где-то очень далеко, на какой-то важной работе.
— Дай сюда, — сказала девочка, бесцеремонно забирая красное яблоко, из-за которого, как догадался много лет спустя Сергей, она и обратила на него внимание.
— Лерочка! — всплеснула руками воспитательница, как раз вошедшая в раздевалку. — Разве так можно? Сейчас же отдай яблоко мальчику!
— Нет! — Лера спрятала руку с яблоком за спину. — Он мне сам дал…
— Разве? — очень удивилась воспитательница. — Мальчик, ты и правда отдал Лере свое вкусное яблоко?
Сережа, совершенно не умевший лгать, воспитанный мамой на русских народных сказках и «Маленьком принце» Антуана Экзюпери, наверное, первый раз в своей четырехлетней жизни вдохновенно соврал:
— Да, — сказал он, насупленно разглядывая крашеные половицы.
— Ну, все равно, кушать яблоко сейчас нельзя, — сердито сказала воспитательница, переводя подозрительный взгляд с Сережи на Леру. — Спрячь его пока в свой шкафчик… Скушаешь в полдник.
Так Сергей Скворцов впервые познакомился с Лерой Осломовской.
Три года они ходили в один детский сад, три года Сережа был верным оруженосцем капризной, красивой девочки, безропотно исполняя все ее желания. Почему так сложилось, почему всегда и во всем он подчинялся Лере, Сережа и много лет спустя объяснить себе не мог. Такой расклад отношений между ними был как данность, как однажды и навсегда расписанные роли в театре вечного абсурда под названием Жизнь. И если вначале он исполнял свою роль как бы через силу, насупленно воротя нос, сердясь на себя и Леру, то впоследствии любое ее желание, которое он мог для нее исполнить, вызывало у него восторженную радость. Однажды, когда их повели в детский бассейн купаться, Лера случайно (случайно ли?!) уронила в воду свою футболку, и шестилетний Сережа, ни секунды не раздумывая, как был, в костюмчике, прыгнул в бассейн. Его вытащили вместе с футболкой, отругали, пообещали сообщить маме, а он стоял перед воспитательницей, низко опустив мокрую голову, и чувствовал, как непонятный восторг переполняет его. Да, это был рыцарский поступок — честный, благородный, а учитывая его возраст — честный и благородный вдвойне. Правда, не совсем понятно было: этот поступок зрел и состоялся благодаря ему самому, или же он был продиктован волею Леры, безусловно имевшей на него сильное влияние…
Что удивительно, остальные дети относились к Лере Осломовской совершенно спокойно, никак не выделяя ее. Они ссорились и вновь мирились с нею, отбирали и дарили детсадовские игрушки, ябедничали и защищали ее. И это было нормально, вполне вписывалось во взаимоотношения детей этого возраста. И только Сережа Скворцов решительно выделялся в отношениях с Лерой из этих устоявшихся правил. Иногда это выглядело действительно по-рыцарски, как в случае с бассейном, иногда смешно и наивно, а иногда — как явное плебейство и самоуничижение. И ладно бы Сережа был от природы безволен, склонен беспрекословно исполнять желания других ребятишек — отнюдь! Он бывал ершист, непреклонен и даже  задирист с другими детьми, мог всерьез и надолго обижаться на явную несправедливость по отношению к себе, требовал внимания и уважения. И только Лера Осломовская, в чью хорошенькую головку любящие родители от рождения вбили, что она самая красивая, самая хорошая, что как бы изначально подразумевало полное отсутствие необходимости развития и совершенствования, однажды и навсегда подчинила Сережу своей воле. Остается только догадываться, как, каким образом в четырехлетнем возрасте она безошибочно определила в Сереже своего верного раба, своего вассала, дарованного ей как бы от рождения. Что это, извечная женская интуиция на своего будущего поклонника, проявившаяся в Лере так рано, перст судьбы, благосклонной к своим избранникам, или же его величество случай — всегда вроде бы слепой, иногда — подслеповатый, но с безошибочным чутьем на наиболее сильных, умеющих идти напролом?
Иногда не выдерживала Вера Михайловна, добрая, милая толстушка-воспитательница. Поставив перед собою Леру Осломовскую и Сережу, она пробовала переменить промысел судьбы и восстановить справедливость.
— Сережа, маленький мой, смотри, что получается. Она, — Вера Михайловна для большей убедительности тыкала в невозмутимую Леру пальцем, — выбросила мячик через ограду нашего садика на проезжую дорогу и велела тебе этот мячик принести. Ты перебрался через ограду, рискуя свалиться и сломать себе шею, принес ей мячик… А она, — Вера Михайловна опять уперла свой короткий, толстенький палец в грудь Леры, — пришла ко мне и сказала, что ты без разрешения выбегал на дорогу… Ты слышишь меня, Сережа?
Он слышал воспитательницу, но решительно не мог понять, почему она так старается сделать Леру плохой. Он хмурился больше обычного, исподлобья глядя на Веру Михайловну.
— Так слышишь ты меня или нет? — настаивала рассерженная воспитательница.
— Слышу, — не размыкая губ, промычал набычившийся Сережа.
— Лера поступила очень плохо, очень! — проникновенно говорила Вера Михайловна, пытаясь достучаться до сознания Сережи. — Она поступила плохо дважды: когда отправила тебя на дорогу за мячиком и когда пришла ко мне жаловаться на тебя… Понимаешь?
Сережа угрюмо молчал, упорно разглядывая носы своих рыжих сандалий.
— Лерочка, девочка, — переключила свое внимание на Осломовскую Вера Михайловна. — Надеюсь, ты понимаешь, что поступила плохо? Очень плохо…
— Он сам принес мне мячик, — глядя безмятежными глазами на воспитательницу, ответила Лера. — Никто его не просил — больно надо.
— А почему мячик оказался на дороге? — нахмурилась Вера Михайловна.
— Его дети туда бросили, — без тени смущения ответила Лера.
— Какие дети? — Вера Михайловна горько вздохнула, удивленно разглядывая девочку.
— Я не помню, — честными голубыми глазами Лера смотрела прямо в глаза Веры Михайловны, слегка обалдевшей от такой вопиющей наглости.
— Но все дети говорят, что это сделала ты? — высоко вскинула брови Вера Михайловна.
— Они мне завидуют, — и, уже не обращая внимания на назойливую воспитательницу, Лера вприпрыжку побежала в свою группу.
— Сережа, ты понимаешь, что происходит? — Вера Михайловна грустно посмотрела на него. — Ты почему ее защищаешь? Ты понимаешь, что она, она… — воспитатель подыскивала нужное слово и наконец нашла то, которое верно определило все их дальнейшие взаимоотношения с Лерой: — она тебя не любит…

В первом классе к ним добавился Мишка Толмачев — полная противоположность Сереже. Худенький, чернявый, вечно озлобленный на весь мир, драчливый и изворотливый. С первых же дней в школе Лера попыталась и его приблизить к себе, несмотря на то что как в настоящие, так и в будущие поклонники ее красоты он решительно не годился. На первой же перемене, когда Лера, сидевшая за первой партой, пошла из класса слишком медленно, этакой павой, привыкшей, что ей уступают дорогу, Мишка, спешивший от задней парты на просторы школьного коридора, бесцеремонно сбил ее с ног. Лера поднялась с пола, отряхнула чулки, похлопала ладонями по форменному фартуку и серьезно сказала оказавшемуся рядом Сереже:
— За это ты должен его побить. Сегодня же! — капризно приказала она.
Затем, на следующей перемене, она подошла к Мишке и спокойно ему сообщила:
— После уроков Сережа Скворцов набьет тебе морду… За меня.
— Я сам ему морду побью! — зло пообещал Мишка, и черная кошка вражды раз и навсегда пробежала между ними.
Дрались они часто, порой — без видимой причины, по внутреннему неприятию друг друга, и Мишка Толмач, как дразнили его до пятого класса, неизменно побеждал. С разбитым носом, с подбитым глазом, Сергей подбирал свой портфель и направлялся домой, где на испуганные вопросы матери всегда отвечал одно и то же: «Подрались с мальчишками из 36-й». Действительно, извечная вражда мальчишек из центральной части города со своими сверстниками из 36-й школы, живущих в микрорайоне на берегу реки, имела место быть, но драки случались далеко не так часто, не с такой периодичностью, с какой Сережа Скворцов доставлял домой, на обозрение матери, знаки отличия после подобных стычек.
После пятого класса, когда они заметно вытянулись, превратившись из задиристых мальчишек в более сдержанных подростков, драки между ними как-то сами собой сошли на нет. В конце концов, Мишка, к тому времени уже носивший кличку Мармелад за необыкновенную любовь к мармеладным конфетам, проникся чем-то вроде уважения к Сергею, который, вечно бывая бит, от очередной драки никогда не отказывался. Да и наступили другие времена, начало девяностых, когда такие ребята, как Мишка, начали сбиваться в дерзкие и агрессивные стаи, где их бойкие кулаки нужны были уже совсем для других целей.
Изменился к пятому классу и характер Леры Осломовской. Она явно остыла к проявлениям покорности Сережи Скворцова, выражающихся посредством кулачных боев. Теперь ее больше устраивало, когда лучший ученик класса, серьезно начитанный умница Сережа делал за нее домашние задания, носил за нею портфель и провожал до дома. Кличка «Холуй» не прилипла к Сергею только потому, что делал он все для Леры совершенно искренне, самозабвенно, никаких особенных почестей и наград не ожидая. Это понимали все, а понимая — простили осоловевшему Скворцу все его странности и непонятки по отношению к вздорной, самовлюбленной красавице Лере Осломовской.

После седьмого класса за дерзкий грабеж Мишка Толмачев попал на три года в детскую колонию. Но еще до этого, на школьном дворе и уже без драки, у них состоялся серьезный разговор, которого Сережа Скворцов никак не мог ожидать со стороны Мармелада. Дело в том, что начиная с первого класса Мишка никогда и никак не выделял Леру Осломовскую. Если он начинал дергать девочек за косички, наравне со всеми доставалось и Лере. И никакие ее ужимки, гордое пренебрежение и презрительные взгляды на Мишку не действовали. Если она попадалась под раздачу первой, то первой и получала по полной программе. Если Мишка начинал потрошить «девчачьи» портфели — из Лериного тоже вылетало все, до последней тетради. Именно эти непредсказуемые Мишкины акции и становились основным поводом для их драк: Сережа Скворцов, как истинный рыцарь, неизменно вставал на защиту своей обворожительной дамы сердца, не получая от нее никаких наград. Разве что лишнюю усмешку по поводу очередного синяка да пренебрежительное: «Не умеешь ты драться, Скворец, ну и не брался бы…» Было очень обидно от такой несправедливости, но Сережа обижаться на Леру себе не позволял. А может быть, и в самом деле ничего обидного в этих словах не слышал…
— Скворец, поди сюда, — насупленно позвал его за угол мастерских Мишка, — есть базар.
Сергей привычно отдал свой портфель ребятам и пошел вслед за Мишкой, внутренне настраиваясь на драку, хотя и не мог понять — за что на этот раз.
— Базар будет короткий, — сказал Мишка, пристально разглядывая Сергея широко поставленными, круглыми черными глазами. — Я ставлю такие условия: если ты остаешься при Лерке просто оруженосцем — черт с тобой, таскай за нею портфель, я не против. Но, если ты пойдешь дальше, ну, ухаживать по-серьезному начнешь — яйца оторву. Понял?
Сергей молчал, удивленно глядя на Мишку.
— Короче, я тебя гасить буду по полной, и я тебя предупредил…
Сережа продолжал молчать, не в силах поверить в то, что Мишка говорит о Лере. В самом деле, что ему понадобилось от Леры, если он никогда и никакого внимания к ней не проявлял? Зачем он это все говорит, если с Лерой не дружит и даже не пытается завоевать ее расположение? Наоборот, за все семь лет совместной учебы в школе Мишка, кажется, сделал все, чтобы она его возненавидела. Не упустил ни одной возможности, чтобы восстановить ее против себя, и вдруг — такие заявления. Он что, ночью с дуба свалился? И дуб, очевидно, был очень высокий… Нет, Сережа совершенно искренне не понимал, чего, а главное — зачем, добивается от него Мишка. И поэтому ответил так, как отвечал всегда:
— Я тебя не боюсь…
— Я знаю, — усмехнулся Мишка. — И я тебя за это уважаю. Ты не трус, Серега, но я тебя предупредил, а там — как знаешь.
На том они и разошлись, а вскоре Мишка с друзьями среди белого дня полезли в обменный пункт за валютой. Насмерть перепугав девчонку муляжом крашеного пистолета из обыкновенной доски, они забрали четыреста долларов и несколько миллионов рублей, на которые тогда можно было купить разве что подержанный мотоцикл «Ковровец». Лица они спрятали под черными лыжными шапочками с прорезями для глаз, но своего соседа по квартире девчонка узнала по кроссовкам из кожзаменителя с желтым пятном на носке — соседи только что закончили ремонт квартиры. Даже по тем, до предела (беспредела?) раздолбанным пьяным президентом, временам грабеж был серьезным преступлением и тянул на серьезные сроки. Мишка, к тому времени уже имевший несколько приводов за мелкое хулиганство и драки, получил по полной программе, его подельники, как бы «попавшие под его негативное влияние» и дружно свалившие все на Мармелада, отделались условными сроками.
И вот что еще удивило, да нет — поразило тогда Сережу: Лера Осломовская пыталась попасть на закрытый процесс этого нашумевшего дела о несовершеннолетних грабителях. Но ее на процесс не пустили. Почему хотела — Сережа об этом так никогда и не узнал.

Время шло. Они взрослели. Сережа продолжал таскать портфель за Лерой Осломовской, никаких особенных знаков отличия к себе, как уже было сказано выше, не ожидая. В этом смысле ничто не менялось под луной, и само собой получалось так, что Сережа как бы исполнял наказ Мармелада — к Лере не приближаться. Но однажды Лера, впервые за все время их знакомства, пригласила Сережу к себе домой.
К тому времени ее папа, бывший главный инженер крупного лесопромышленного комплекса, уже стал депутатом Государственной думы, жил и работал в основном в Москве, изредка наезжая «для работы на местах». Жили Осломовские по тем временам в очень престижном доме в самом центре города. Была уже и охрана, правда пока еще немногочисленная и довольно равнодушно взиравшая на приходящих гостей.
На скоростном лифте, каких Сереже в их городе еще не приходилось встречать, они в несколько секунд поднялись на девятый этаж, как выяснилось позже, полностью принадлежавший семье Осломовских. Очень неплохо жили народные избранники уже тогда, в середине девяностых, хотя и далековато им еще было до современных размахов.
В прихожей, больше похожей на волейбольное поле, на котором могли бы разместиться по площади две-три Сережиных квартиры, стояли три навороченных спортивных велосипеда в фабричной упаковке.
— Вы что, на великах гоняете? — спросил опешивший Сережа, с завистью разглядывая предмет своих детских мечтаний.
— Еще чего! — небрежно ответила Лера. — Какой-нибудь «КАМАЗ» собьет в два счета…
— А зачем тогда? — не понял Сергей, удивленно глядя на Леру.
— Мы на каникулы поедем в Европу, скорее всего — в Швейцарию. Вот там и будем кататься. Там повсюду специальные велосипедные дорожки есть. Мы в прошлом году брали велики напрокат и, знаешь, как гоняли по этим дорожкам! Классно, — небрежно рассказывала Лера, заваривая на кухне, тоже очень большой, со множеством кухонных машин и приборов, зеленый китайский чай. — Там пацаны, знаешь, как на горных великах гоняют — клево! Они даже могут с камня на камень на этих великах перепрыгивать… С такой кручи спускаются, что и на ногах страшно, а они на колесах не боятся…
Тогда Сережа не особенно поверил этим рассказам, потому как отлично знал, что любой, даже самый ничтожный перескок с камня на камень на тех великах, которые он знал, чреват полной потерей двухколесной машины. Отечественные велосипеды даже на ступенях не самой крутой лестницы Дворца пионеров очень скоро превращались в простую груду металлолома…
Попив на кухне чай с конфетами «Птичье молоко» и фигурным рассыпчатым печеньем, они перешли в комнату Леры. И здесь Сережа был окончательно сражен большим, сказочно сияющим, музыкальным центром фирмы «Сони», который вместе со специальными пластиковыми стеллажами занимал чуть ли не полкомнаты.
— Вот это да! — не смог скрыть своего восхищения Сережа.
— Садись, Скворец, — небрежно пригласила Лера, подталкивая к нему большое, мягкое кресло на колесиках, — почирикаем.

Сережа давно заметил, что Лера как бы переросла его по возрасту. Да, у него начали пробиваться усики, огрубел голос, развернулись плечи, но он все еще оставался подростком, и не только внешне, но и по складу своего умственного развития. И дело не в том, что заметно округлились и стали притягательными для мужских глаз все положенные выпуклости молодого Лериного тела, и даже не в том, что движения ее, потеряв былую угловатость, стали заметно плавнее, словно бы она скользила по тонкому льду, каждую секунду рискуя провалиться. Нет, дело было в ее глазах. Она вдруг стала как-то по-особенному щуриться и пристально, не отводя взгляда, смотреть прямо в глаза собеседника. От этого ее взгляда всегда казалось, что она не только больше знает, но и больше чувствует, и понимает жизнь несколько иначе, чем понимал ее, например, Сережа. В этом ее взгляде уже был опыт много чего знающей будущей женщины, тщательно отбирающей для себя особь противоположного пола, способную не только защитить, но и содержать ее. Не понимая самой сути этого странного Лериного опыта, Сережа тем не менее чувствовал, что в данный момент не устраивает Леру по каким-то новым, малопонятным, а может быть, и вообще недоступным его пониманию критериям. Интуиция, этот удивительный проводник Божеского промысла (от Господа — к человеку), подсказывала ему, что эти критерии в чем-то обидны для него, так как унижают его нарождающееся мужское достоинство…
— Я хочу спросить, — небрежно закинув ногу на ногу и постукивая тонким простым карандашом с позолоченным наконечником по столу, сказала Лера, — тебя и в самом деле устраивает твое положение?
— Какое положение? — ничего не понял удивленный Сережа.
— Ты прикидываешься или и в самом деле не понимаешь? — больше обычного сощурилась на него Лера. — Тогда я скажу прямо: тебя устраивает роль оруженосца при мне?
— Какого такого оруженосца? — нахмурился Сережа, начиная понимать, о чем идет речь.
— Ну, если хочешь — портфеленосца, — капризно поджала пухленькие губки Лера. — А можно и так — положение прислуги при мне? Теперь — понятно?
— Теперь понятно, — повторил вслед за нею Сережа, не зная, что ответить.
— Так как, устраивает? — она насмешливо и пристально смотрела на него.
— Лера, ты чего хочешь от меня? — спросил Сережа, прекрасно понимая, что самое верное в этой ситуации было бы превратить все в шутку. Но шутить с Лерой он не умел.
— Я хочу, Скворец, чтобы ты наконец определился со своими отношениями ко мне. Нам по пятнадцать лет. В прошлом веке в эти годы семьи заводили, а ты ходишь за мной как теленок и смотришь на меня так же, как в первом классе… Смотри сюда! — она живо вскочила, выбежала в прихожую и через минуту вернулась в красных туфлях на высоченных каблуках, в коротенькой черной юбочке и красной кофте. Белокурые волосы Леры мягкими волнами свободно падали на плечи. — Смотри! Разве я похожа на первоклашку?
Нет, на первоклашку Лера сейчас совсем не походила. Это Сережа наконец увидел, а увидев — потерял дар речи, которым и так перед нею не особенно блистал. Во все глаза смотрел он на чудесное превращение Леры из золушки в принцессу, не в силах поверить, что перед ним и в самом деле соседка по школьной парте, девочка, когда-то бесцеремонно отобравшая у него яблоко. Он никогда не понимал и не пытался понять своего отношения к этому человеку, ненавидимому большинством девчонок за высокомерие и ощутимое превосходство во всем, кроме учебы, и обожаемому всеми без исключения мальчишками. Как никогда не задавался вопросом, почему идет драться за школьные мастерские с Мишкой Толмачевым, в очередной раз мимоходом обидевшим его Леру. Делал он это и готов был делать всегда словно бы по чьему-то повелению свыше… И только после разговора, а не драки, с Мишкой о Лере он словно бы прозрел и понял, что с его стороны это не просто защита слабой девочки, а нечто большее, гораздо большее, чего он и сам себе не смог бы пока объяснить. И вот только теперь, в эту минуту…
— Ну, и как? — Лера самозабвенно кружилась перед Сережей, то отставляя ножку так, что юбочка поднималась значительно выше колен, то склоняясь к нему, и он невольно видел истоки двух белых полушарий, волнующих его до головокружения, то легким движением головы перебрасывала волосы через плечо так, что они закрывали половину ее лица, отчего она становилась еще более таинственной и привлекательной. — Ты что, в самом деле, не видишь, какая я стала? — торжествующе спросила Лера.
— Вижу, — с трудом приходя в себя, хрипло ответил Сережа.
— Наконец-то! — звонко засмеялась Лера. — Глазки у нас прорезались.

 

 

 

ЧАСТЬ II

 

Глава I

 

1

— А почему это твой кинжал вдруг оказался в мешке с пластиковым мусором? — никак не могла въехать в ситуацию Тамара, с подозрительной тревогой вглядываясь в мужа.
Что-то свыше не давало Толику рассказать жене о встрече с цыганкой раньше, не давало и теперь. Он и себе не смог бы объяснить, какую такую тайну скрывает от нее, но что она есть, существует — знал твердо. Именно по этой, малопонятной ему причине, он и лучшему другу Мартыну до сих пор ничего не сказал, хотя все время собирался. И даже по пьяни, во время последней встречи, эти тормоза не отпустили его.
— Потому что я его туда выбросил вчера вечером, — стоя у окна и хмуро разглядывая осиротевший осенний сад, ответил жене Толик.
— Зачем? — удивилась Тамара, во все глаза рассматривая мужа так, словно впервые увидела за все утро…
— Мне так захотелось… — неопределенно пожал плечами Толик.
— Нет, подожди, Толик, подожди, — Тамара села на краю постели, опустив ноги на персидский ковер. — Я ведь и в самом деле ничего не понимаю. Вначале ты покупаешь этот чертов ножик…
— Кинжал, — машинально поправил жену Толик.
— Ну, пусть будет кинжал, — нетерпеливо отмахнулась Тамара. — Вначале ты его зачем-то купил и притащил из Таиланда, просто налюбоваться на него не мог, а потом вдруг раз — и в мешок?! Не понимаю… У тебя так быстро прошла любовь к нему, что ли?
Как же хотелось Толику ответить, что в данной сложившейся ситуации и он сам ничего не понимает, и ответить Тамаре, собственно говоря, ничего не может. Но он знал, что такой ответ жену не устроит, наоборот, вызовет еще больше вопросов. И тогда все окончательно запутается.
— Любовался, а потом он мне надоел… В самом деле — поросячий хрен, а не кинжал, — попробовал увильнуть от ответа Толик.
— Да ну! — высоко вскинула широкие брови Тамара. — Вот так вот взял — и надоел через три дня? А ты взял и — выкинул в мешок! Ну, просто как в детском садике, честное слово… Послушай, Толик, я похожа на идиотку?
— Ну что ты, Тамара, в самом деле! — возмутился Толик. — Что ты выдумываешь? И зачем наговариваешь на себя?
— Нет, видимо, похожа, — горько усмехнулась Тамара. — И очень! Иначе бы ты мне такую откровенную лапшу на уши не вешал…
— Да я же хотел сказать…
— Нет, подожди! — решительно перебила его жена. — Давай договоримся так: или ты мне все честно и по порядку рассказываешь, или я начинаю думать, что у тебя появились какие-то тайны от нас с Дашей.
— Да какие тайны, какие тайны! — попробовал было возмутиться Толик, но Тамара на корню пресекла это возмущение.
— Значит, все-таки тайны? Хорошо, давай будем жить с тайнами — каждый со своей… У тебя, значит, свои тайны, а у нас с Дашуней — свои… Договорились?
Толик понял, что вся эта история зашла слишком далеко и Тамара не шутит. Она и вообще была мало склонна к шуткам, особенно — в семейной жизни. В общем, назревала серьезная размолвка, а оно надо Толику, когда он и так с головой увяз в проблемах своего будущего банка, с которым, по воле другана Мартына, тоже связался не в самый добрый час. И вдруг его осенило: надо свою встречу с цыганкой, весь разговор с нею и ее бредовые пророчества представить как увиденный сон. Тем более что, в принципе, Толик и в самом деле не очень хорошо понимал, была ли встреча с цыганкой на самом деле, или же все это ему приснилось? Очень хотелось верить в последнее…
— Понимаешь, Тома, — Толик подошел и тесно сел рядом с женой. — Мне приснился странный сон…

И он рассказал все — от начала и до конца. И при этом вдруг всплыли в его памяти такие подробности, на которые Толик раньше не обратил внимания. Так, цыганка ему сказала такие вот малопонятные слова: «Он идет рядом со мною, но я его никогда не вижу и никогда не могу понять, кого и в какое время он выберет на этот раз». И все это, как вспомнилось теперь Толику, относилось именно к его клинку, о котором цыганка говорила как о живом существе. Конечно, полный бред, но, если представить, что это действительно лишь сон — сойдет. Во сне чего только не бывает, — на то он и сон… Но вот что сказала ему на прощание эта странная цыганка, правда, теперь она вспоминалась Толику более похожей на представительниц юго-восточной Азии — малайку или ту же тайскую женщину, откуда он и привез злосчастный клинок… «Я узнаю о его очередной жертве слишком поздно, и поэтому мне ни разу не удалось остановить его… Но я пробую, я пытаюсь, хотя и не понимаю, смогу ли это сделать хоть когда-нибудь…» Нет, в самом деле, откуда вдруг всплыли в его памяти эти странные слова цыганки? И говорила ли она их вообще, или это плод его воспалившегося воображения, результат нервного срыва?
Как ни странно, Тамара сразу поверила в его сон. Поверила каждому его слову, видимо, не допуская и мысли о том, что такую откровенную хрень он мог бы вот так запросто взять и сочинить. Она лишь спросила:
— Толик, когда тебе этот сон приснился?
— Через три дня после возвращения из Бангкока, — Толик уныло смотрел в окно.
— И ты все это время молчал? — очень удивилась Тамара, внимательно присматриваясь к отвернувшемуся от нее мужу.
— Я боялся, что ты посчитаешь меня за сумасшедшего и бросишь, — в искреннем порыве признался Толик, крепко обнимая жену. Рассказав все Тамаре, пусть и в виде сна, он вдруг почувствовал явное облегчение, словно бы сбросив тяжкий груз со своих плеч.
— Ну, дорогой, первая часть твоего ответа вообще-то не отменяется, — с усмешкой сказала отчасти успокоенная Тамара. — А вот что касается второй — не дождешься… Так и запомни, мой милый муженек — ни-ко-гда не дождешься, и не мечтай!
— А что это вы здесь без меня обнимаетесь? — на пороге, в ночной рубашке до пят, стояла заспанная Дашка, тараща на родителей удивительно синие со сна глаза.
Они почему-то смутились от неожиданного появления дочери и поспешно отпрянули друг от друга. Первой, разумеется, отреагировала Тамара:
— А кто это здесь обнимается? — засмеялась она. — Никто у нас не обнимается…
— Я же видела, — обиделась Дашка, справедливо решив, что ее держат за дурочку.
— Разве? А глазки у кого еще спят? Ладно, ладно, Дашенька, — примирительно сказала Тамара и протянула руки. — А ну, бегом ко мне!
И Дашка, с величайшей охотой запрыгнув матери на колени, счастливо проворчала:
— Вы всегда без меня целуетесь…
— А вот и не всегда! — наконец ответил молчавший до сих пор Толик. — Совсем — не всегда!
И он принялся попеременно целовать своих любимых женщин, которые шутливо отбивались от него, а на самом деле были довольны его искренним порывом.

Когда они наконец позавтракали и Тамара убрала посуду в моечную машину, Дашке уже пора было собираться в балетную школу. Проводив дочь до машины и попутно отдав водителю Володе, бывшему моряку-десантнику Тихоокеанского флота, список продуктов, которые необходимо было купить, Тамара решительно поднялась в кабинет к мужу. Толик разговаривал по телефону. Он долго и напористо убеждал какую-то Марфу Семеновну не бояться нотариуса, оформить свою недвижимость в наследство единственному внуку, которого, как уверял ее Толик, он хорошо знает и за которого полностью ручается. Марфа Семеновна, видимо не без оснований опасаясь еще при жизни остаться без крыши над головой, долго возражала, сомневалась, но наконец все-таки согласилась.
— Ты и в самом деле так хорошо знаешь ее внука? — удивленно спросила Тамара, когда Толик закончил разговор.
— Ни разу не видел, — улыбнулся Толик в ответ.
— А почему тогда ты за него так ручаешься? — тоже улыбнулась Тамара, вопросительно глядя на мужа.
— А потому ручаюсь, — уже серьезно ответил Толик, — что иначе у меня работы не будет… А не будет у меня работы — у нас с тобой не будет бабла, а не будет у нас с тобой бабла… Дальше перечислять?
— Да нет, спасибо, — задумчиво ответила Тамара, — я ведь понятливая.
— Ты у меня — умница! — польстил жене Толик, перекладывая какие-то бумаги на столе.
— А все-таки, Толя, — не успокоилась Тамара, — вдруг этот внучек надует свою бабушку, что тогда? Ведь не зря же она так сомневается… А ты на себя такую ответственность перед нею взял. Знаешь, я бы так не решилась.
— Ну, в договоре такие ситуации сегодня специально оговариваются… А для полной подстраховки я и предлагаю ей действовать через нотариуса. Теперь ведь не девяностые годы, когда черные риэлторы таких вот бабушек попросту в землю закапывали — под тем или иным предлогом. Те времена, слава богу, давно миновали. — Толик внимательно посмотрел на жену. — Но пожилые люди нотариусов и сегодня почему-то боятся… Как только услышат, что надо к нотариусу идти, готовы от любой сделки отказаться…
— Они у нас вообще любой власти боятся — жизнь научила, — глядя на мужа, задумчиво сказала Тамара. — Если кто реально их и грабил всю жизнь — так это именно власть. То облигации заставляли покупать, то деньги меняли, а то и вообще гайдаровцы все до копейки отобрали… У моей бабульки сталинские облигации, такие серенькие, с башнями Кремля, до сих пор в верхнем ящике комода лежат. И сберкнижку она до сих пор хранит, на которую за всю свою жизнь аж три тысячи рублей «на смерть» отложила… На эти три тысячи деревянных Чубайс, наверное, десять сантиметров ограды на своей усадьбе построил… А надо бы не на усадебную ограду, а на кладбищенскую — этот вор и подлец вполне того заслужил…
— Что-то ты сегодня не в настроении у меня, а? — обеспокоился Толик, внимательно приглядываясь к жене.
— Да вот как услышала твой разговор, так свою бабушку в деревне и вспомнила. Надо бы съездить к ней, проведать. Давно мы у нее не были, я уже и забыла, когда в последний раз мы к ней ездили.
— Не вопрос! — охотно откликнулся Толик. — Но только прежде я на открытие охоты с мужиками смотаюсь и с банком дела закончу.
— Ну, это когда еще будет? — разочарованно усмехнулась Тамара.
— Скорее, чем ты думаешь! — горячо возразил Толик, приобнимая за талию жену.
— Ладно, я к тебе вообще-то не за этим пришла, — сказала Тамара, машинально перекладывая папки на письменном столе. — Давай мы с тобой, что касается этого ножа, все по порядку аккуратно пройдем…
— Кинжала, — опять машинально поправил Толик. — Давай…

 

2

Вот и увяла яркая, но такая недолгая осенняя краса. Отполыхало красками знаменитое бабье лето, с настырным зудением вдруг проснувшихся злющих ос, тончайшей вязью паутины, бесконечным пересвистом молодых рябчиков, греющихся на солнечных лужайках или собирающих камушки вдоль лесовозных дорог. Пронзительный ветер второй половины сентября без устали колышет деревья, срывая с них рано пожелтевшие листья. Потеряв свой яркий, зеленый наряд, лес стал по-осеннему унылым, с редким пересвистом птиц, остающихся на зимовку в родных краях. В это припасливое время года бурундук и белка усиленно запасают корма на зиму. Не отстает от них и хозяйственный подслеповатый барсук. Натащив достаточное для безбедного зимования количество корма в свою нору, он ждет лишь ему известного часа, чтобы спрятаться в уютное жилище и хорошо запечатать за собою вход. Вовсю готовится к долгой зимовке и еж: поваляется на спине по сухим листьям, наколет их на свои колючки и катится к зимней квартире, словно бы ветер гонит по лесу круглый шар из листьев.
Заканчивается осенняя линька, и Михалыч все чаще наталкивается в лесу то на клок шерсти изящной косули, то еще не залегший в берлогу бурый медведь так почешет о кедр широкую спину, что на смолистых потеках остаются целые дорожки из коричневатой шерсти. Уже успел опушиться колонок, значительно опрятнее, чем летом, выглядит сейчас лиса, недавно переодевшаяся в шикарную зимнюю шубу. А вот бедняге зайцу в это время года не позавидуешь. Он уже начал светлеть, а укрыться на бесснежном чернотропе ему попросту негде — отовсюду и всем, кажется косому, видна его предательски посветлевшая шубка. И мечется он в страхе по лесу, ни днем, ни ночью не зная покоя.
Идет Михалыч по лесу, как у себя по огороду. Все ему здесь известно, обо всем он знает, а если и не знает — догадывается. Давно уже зовут его дети в Моховое, где стоит у него свой дом, построенный полвека назад из хорошего леса. За домом, хоть и не очень внимательно, но постоянно, присматривает старший сын Семен. Да Михалыч и сам уже чувствует — пора. А как же не пора, если пошел ему нынче шестьдесят третий годок. И как ни бодрись, как ни отмахивайся от возраста, а он свое берет. То сердчишко застучит-замотается так, что схватишься рукой за левую сторону груди и боишься отпустить, то в правый бок, пониже ребер, словно кто раскаленную иглу воткнет. А уж когда ноги отказывают — совсем пропащее дело. Голова работает, сила в руках еще есть, но чувствуешь себя хуже беспомощного ребеночка. Хорошо хоть теперь он приличной рацией обеспечен, и случись беда — всегда можно не только в охотобщество позвонить, но и сыновьям. Кто-кто, а Семен обязательно на своем стареньком «Москвиче» прилетит, обиходит, как положено, но и опять неприятный для Михалыча разговор о переезде заведет. Мол, пора, батя, пора! Хватит бирюком в лесной глуши жить. И ведь не объяснишь даже родному сыну, что без этой лесной глуши — он не жилец на этом свете. Ну, год, от силы два, он протянет, а больше — нет. Он хорошо это чувствует, всем своим изрядно поистратившимся за долгие годы организмом понимает. Ну, и на Николку, конечно, у него надежды большие. Внук, как это ни странно, был для Михалыча куда как ближе и понятнее, чем его сыновья. Несмотря на все свои закидоны и баламутный характер, Николка любил и понимал природу, поэтому Михалычу с ним бывало необыкновенно легко и приятно. Вот и Яшку принял он в свою душу так, как иного самого близкого родственника не принимают. И ведь Яшка, звериная его душа, все это понял лучше Михалыча и выделил Николку в главные свои человеческие друзья. А в природе такие вещи случайно никогда не происходят. Михалыч об этом не понаслышке знает…
В тот день, когда Николка приехал со своей Люськой на мотоцикле, Яшка повел себя довольно странно. Приняв от внука угощение и понапускав на поникшую, жухлую траву тягучую и прозрачную, как слюда, сладкую слюну, Яшка, не доев сахар, вдруг ломанулся обратно в лес. Николка так и остался стоять с кусочком сахара в протянутой руке, в недоумении оглядываясь на Михалыча.
— А я его даже рассмотреть не успела, — обиженно сказала Люська, из осторожности слишком медленно приближавшаяся к своему Николке с Яшкой.
— Нового человека и домашние животные остерегаются, — резонно ответил Михалыч. — А тут все-таки зверь…
— Так это он меня испугался? — искренне огорчилась Люська.
— Ну, почему обязательно испугался? — смутился Михалыч, поняв, что допустил промашку, невольно обидев Люську. — Давайте подождем — там видно будет…
Минут через десять встревоженный Колька заныл:
— Деда, скоро Яшка вернется?
— Скоро только детки родятся, — недовольно ответил Михалыч, прибирая двор после заготовки дров. — Жди…
Прошло еще минут двадцать, и вдруг Яшка вновь выдрал себя из непроходимых зарослей боярки. Он тяжело дышал, бока его ладного тела высоко вздымались.
— Смотрите! — радостно завопила Люська. — Он все-таки вернулся!
— Молчи! — гневно зашипел на нее Николка. — А то в доме запру…
Яшка между тем, выбравшись из кустов, замер словно бы в нерешительности, то и дело прядая большими ушами и поворачивая горбоносую голову в сторону леса. Потом потянулся вроде бы к дому, где поджидал его Колька с сахаром, но вновь остановился и оглянулся на густые заросли боярки.
— Так это же он не один к нам пожаловал, — вдруг догадался Михалыч.
— Как — не один? А с кем? — ничего не понял Николка.
— С кем, с кем — я откуда знаю, — проворчал Михалыч, не сводя с Яшки глаз. — Может, подружку себе нашел, а может — такого же молодого, как сам, бычка.
— Вот здорово! — прошептала Люська, прижимая красные ладони к щекам. — Кому рассказать — ни в жизнь не поверят…
— Ну и что делать теперь, деда? — тоже шепотом спросил взволнованный Николка, показывая глазами на Яшку.
— Что-что, — пожал плечами старый таежник. — Я же говорю, что тоже ничего не знаю — он мне не докладал, какие у него на сегодня задумки.
— Может, мне к нему пойти? — решил действовать на свой страх и риск Николка.
— Стой, где стоишь… Надо будет, он сам подойдет, — категорически возразил Михалыч, сам не менее внука переживая в ожидании развязки этой встречи с одичавшим Яшкой.
Яшка еще на пару десятков метров приблизился к Николке, вытягивая в его сторону голову и шевеля чуткими влажными ноздрями. И вдруг по кустам боярышника такой шум прошел, словно бы там на тракторе проехали. Яшка вздрогнул, вскинул строго вертикально свои уши-локаторы, но все же остался спокойно стоять в десяти метрах от взволнованного Николки.
— Ушел, — громко сказал Михалыч, выпрямляя напряженную спину. — Напугался…
— Но мы же совсем тихо, — пискнула было Люська, но Николка одним движением руки заставил ее замолчать.
— Яшка, ты чего? — громко спросил он насторожившегося лося. — Кто сахар будет доедать, я, что ли? На, а то Люське отдам…
И Яшка, мотнув большой головой, все еще слегка нескладный на длинных ногах, смело пошел к Николке.

 

3

«Милый, любимый, дорогой! — писала в первой эсэмэске Светка. — Куда же ты у меня подевался? Почему не выходишь на связь? Что с тобой? Я тебе из дома звонила, по дороге на работу звонила, и вот уже три раза с работы позвонила, а у тебя: «Абонент временно недоступен». Для кого недоступен? Для меня! В чем дело, Вадик?! Для кого ты там вдруг стал доступен? Ну, ладно, потом я с тобой подробно разберусь... Знаешь, мне сон сегодня странный приснился… Ой, подожди, тут ко мне клиентка пришла, я тебе потом допишу…»
Вадик, больной и разбитый после минувшей бессонной ночи, с облегчением жмет красную кнопку отбоя и уныло смотрит в окно. Ко всему прочему зарядил еще и мелкий обложной дождь, и мутные тяжелые капли медленно бороздят вагонное стекло, за которым не спеша проплывают бесконечные северные мари с редкими стволиками чудом прижившихся на вечной мерзлоте пихт. Ни одной живой души — ни в небе, ни на земле. Да и в вагоне как-то непривычно тихо и душно, словно бы все в нем повымерли. Нет и попутчиков Вадика с ребенком, наверное, вышли ночью на одной из редких северных станций…
Светка, конечно, дуркует со своей ревностью. Бабы, они вечно с какими-то заморочками. Всегда им кажется, что у мужиков то хрен кривой, то рубаха короткая… Так бы и задвинули мужика под свой подол, и там содержали на вечном поселении. А сами, если что, не теряются, своего не упустят… Но думать на эту тему и дальше — у него просто сил нет. Другое дело, что надо ей срочно ответную эсэмэску отбить, а то ведь она там с ума сойдет или ножницами кому-нибудь шею пропорет. Однако нет никаких сил даже на телефон смотреть. Голова так трещит, словно ее зажали в большие слесарные тиски и потихоньку закручивают ворот… Надо бы в ресторан за пивом сходить, поправить здоровье, но и на это у него сил пока нет…
«Светка, ты чего там дурью маешься? — собрав всю свою волю в кулак, пишет Вадик ответ. — Ты ведь знаешь, что я в поездах плохо сплю. Вот утром у меня голова и трещит, так что мне не до мобилы. А еще эти, соседи с ребенком, совсем поспать не дали. Ночью начали собирать вещи, свет включили, дверью хлопают… В общем — полный отстой! Вот приеду в гостиницу, отосплюсь и тогда задолбаю тебя эсэмэсками. Ну, целую, Светик! Пока-пока! До связи».
Вадик перевел дух, потянулся до хруста в костях и внезапно вспомнил о грудастой официантке Зине из вагона-ресторана, которая бесцеремонно выставила его из своего купе, едва начало светать.
— Ну, Красавчик, теперь ты точно к той барышне в шляпке не пойдешь, — усмехнулась она на прощание, подставляя щеку для поцелуя.
— Какой еще барышне? — удивился Вадик и вдруг вспомнил — Марго! Как же он мог о ней забыть? И как это так получилось, что за всю ночь он ни разу не вспомнил о такой шикарной женщине? И вообще — все как-то очень странно и непонятно у него с этой Зиной вышло…
— Ладно, Котик, — сладко зевая, улыбнулась Зина. — Ступай, пока нас с тобой бригадир поезда не застукал. А то мне потом такое будет, такое будет, — Зина весело засмеялась и подтолкнула Вадика в плечо. — Авось, еще свидимся когда…
Вагон сильно мотануло на стрелках, и Вадик вновь ощутил себя одиноко сидящим возле столика в пустом купе вагона. В какой-то момент показалось ему, что он никогда и никуда из своего купе вообще не выходил, и все случившееся с ним — только сон, странный и долгий сон.

«И никакой я дурью не маюсь, — писала Светка в ответе на его эсэмэску. — Не сваливай с больной головы на здоровую… Ладно — проехали. А у нас, между прочем, Галина Петровна заболела и не вышла сегодня на работу. И вдруг, прикинь, заходит Мармелад. А он всегда только у нее обслуживается. Ну, и его ко мне приводят. А я перепугалась, руки прям так и затряслись… Хотя он с виду такой симпатичный дядечка, в хорошем дорогом костюме, и туфли у него — что надо! Если ничего не знаешь, никогда даже и не подумаешь, что он такая крутая личность. Голова у него, я посмотрела, вся в шрамах. В общем, обслужила я его без проблем. Он со мною вообще не разговаривал, а сама я заговорить боялась. Сунул в карман моего халата стольник и ушел. Все сразу ко мне бросились. Ой, Светка, дал он тебе чего или нет… Конечно, завидуют, что у них облом, что он ко мне сел… Ты, милый, спать среди бела дня собрался? А раньше писал, что у тебя работы там полно на весь день. Что-то не сходится у тебя, Вадик, что-то ты темнишь со мною. Смотри, я все равно узнаю. Ой, ладненько, тут ко мне такая стервь пришла и прямо в кресло ломится. Потом напишу…»
Вадик сидит скукоженный, мрачный, с ненавистью смотрит на мерцающий экран мобильника. Достала уже его эта Светка. Продыха от нее ну просто нет. Еще и эти долбаные мобилы придумали, никуда с ними не скроешься. А еще говорят, что скоро будут такие хреновины, которые в ухо засунул и разговаривай на уровне мыслей. Во, прикол-то какой намечается! Говорит он, значит, таким образом со Светкой и вдруг вспоминает о Зине, и Светка все тут же слышит, и что ей после этого отвечать?
Ну, нет, терпеть и дальше такой раздрай в своей башке Вадик не намерен, вон какие дурацкие мысли в голову залетают. Надо срочно пивка на грудь принять, а то и вообще, черт знает, какая ерунда может в голову залететь... Так дело не пойдет, так мы несогласные, возмущенно думает Вадик, скидывая домашние тапочки и обувая черные лакированные туфли.
Прихватив документы и кошелек, плотно притворив за собою дверь купе, Вадик на нетвердых ногах направляется в вагон-ресторан. Давно проснувшиеся и приведшие себя в порядок пассажиры уже начинают сдавать белье, и Вадик не без труда протискивается между ними. Вагон нещадно мотает, и вместе с ним мотается, хватаясь то за стены купе, то за поручни вдоль окон, болезненно сморщившийся от головной боли Вадик.
Но вот и вагон-ресторан, встретивший Вадика острым запахом перегоревшего лука. В ресторане никого нет, лишь толстый, неопрятный директор с остервенением протирал фужеры и ставил их на стойку. Ни слова не говоря, он выставляет перед Вадиком две пузатенькие бутылки пива «Старый мельник», берет деньги, небрежно швыряет на маленькое металлическое блюдце сдачу. Не притронувшись к сдаче, Вадик идет к крайнему от входа столику, садится к окну и с нетерпением сворачивает пробку на первой бутылке…
Когда слегка отпустило и мир стал обретать более привлекательные черты, Вадик отметил про себя, что сел за тот же столик, что и вчера. Впрочем, ему казалось, что это было не вчера, а несколько лет назад, и совсем не с ним…
Открыв вторую бутылку и сделав пару крупных глотков, Вадик начал вполне адекватно воспринимать окружающий мир. Прежде всего он подумал о том, что неплохо бы взять к пивку хорошего сыра или, на худой конец, пакетик соленых сухариков. Потом удивился тому, что в ресторане вообще нет людей, и даже официанты словно сквозь землю провалились. И, что там говорить, хотелось ему увидеть Зину, убедиться в том, что она действительно так хороша, как показалась ему ночью.
— Молодой человек! — небрежно окликнул он уже прилично пожившего на земле директора. — мне бы сырка к пиву… э-э-э, если есть, конечно…
— Ресторан уже закрыт, — мрачно ответил из-за стойки чем-то явно недовольный директор, даже не взглянув на Вадика.
— Как — закрыт? — не без оснований удивился Вадик. — Почему?
— Потому, — он поднял руку и демонстративно взглянул на циферблат часов, — что через пятнадцать минут мы прибываем на конечную…
— Оп-па! — Вадик машинально посмотрел на свои часы. — Все понял, шеф… Слушай, скажи мне, где сейчас Зина?
— Кто? — не понял его директор, вскидывая крупную плешивую голову.
— Ну, ваша официантка… Она вчера меня здесь обслуживала, — раздраженно пояснил Вадик, направляясь к выходу.
— Нет у нас никакой Зины, — усмехнулся директор ресторана и вышел из-за стойки, ясно давая понять, что ресторан пора освобождать.
— Как — нет? — сильно удивился Вадик. — Как это нет! Вчера была, красивая такая, полненькая, а сегодня — нет?
— Все они красивые, пока дают, — директор встал у дверей и опять усмехнулся: — Наверное, многовато было принято на грудь… Бывает.

Тяжело спрыгнув с подножки вагона, Вадик поднял голову и прямо напротив себя увидел улыбающуюся Марго. Была она в светленьком коротком пальто, в шляпке, с небольшой дорожной сумкой в одной руке и большим красным зонтом — в другой. Выглядела Маргарита Иосифовна великолепно и излучала на Вадика приглушенный свет своих удивительных, цвета грецкого ореха, глаз.
— Вы меня еще помните, Вадим Сергеевич? — с легким упреком, насмешливо спросила она.
Вадик смутился, растерялся, глаза у него забегали, как у нашкодившего малыша.
— Вижу-вижу, что забыли, — глядя на смущенного Вадика, засмеялась Марго. — Ну, ничего, любое испорченное дело всегда можно поправить, не так ли, Вадим Сергеевич?
— Так получилось, Маргарита Иосифовна, — забормотал Вадик, с ненавистью придавливая в кармане красную кнопку исходящего нервной дрожью мобильника. — Перебрал маленько… Да и водка какая-то, вы правы, не совсем качественная была…
— А брудершафт? — блеснув лукавыми глазами, весело спросила Марго и медленно пошла вдоль перрона к выходу на привокзальную площадь.
— Что, брудершафт? — не понял Вадик, мелко семеня длинными ногами возле Марго и никак не попадая в такт ее коротких шажков.
— Так вы и про брудершафт забыли, уважаемый? — притворно возмутилась Маргарита Иосифовна. — Ну, это уже слишком! Это, как говорится, уже ни в какие ворота, уважаемый Вадим Сергеевич… Видимо, вам и в самом деле вместо так обожаемого вами «Парламента» — впарили обыкновенную паленку… Я вам напомню, Вадим Сергеевич, мне нетрудно, если вас, разумеется, сейчас не перехватит еще кто-нибудь… Мы выпили с вами на брудершафт, а значит — перешли на «ты». Правда, есть один нюанс: выпили мы в вагоне-ресторане, это-то вы должны помнить, а поцеловаться решили в моем купе… Увы, — Маргарита Иосифовна скромно потупилась, — последнее действо не случилось и не по моей вине… Теперь — вспомнили, Вадим Сергеевич?
— Вспомнил, — тяжело вздохнул Вадик. — Готов исправиться…
— Уже хорошо… Извините, меня встречают, — Маргарита Иосифовна изящно взмахнула рукой в длинной красной перчатке, и наискосок через перрон к ней бросился рослый, полный брюнет в квадратных очках. — Если захотите, Вадим Сергеевич, вы меня найдете. Сами! — с нажимом подчеркнула Марго и, коротко кивнув на прощание, поспешила навстречу брюнету, который на весь перрон орал:
— Простите, Маргарита Иосифовна! Простите подлеца! Пробки! Проклятые пробки добрались и до нашей глухомани… Сюда, Маргарита Иосифовна, пожалуйте сюда! Машина вас ждет!
Обалдевший от всего так быстро произошедшего, Вадик растерянно смотрел, как, подхватив дорожную сумку Марго (сам-то он, какая стыдобушка, об этом не догадался), брюнет в роговых очках, удивительно шумный и подвижный, увлек ее за собой в здание вокзала через служебный вход. Вадику же ничего другого не оставалось, как вслед за изрядно поредевшей толпой пассажиров проследовать на остановку такси.

 

4

По ночам уже случались серьезные заморозки: вода в лужах промерзала настолько, что на образовавшийся лед можно было смело ступать. Спокойная гладь озер и тихих заводей окончательно очистилась от зеленого ковра. Ряска, водяные орехи, рдест и другие озерные сорняки с наступлением холодов опустились на дно — там теплее. А весной, когда вода достаточно прогреется, они вновь прорастут и поднимутся на поверхность.
Перекопав землю под грядки и убрав огородный инвентарь, Сергей взялся за утепление окон. Осенью работы, если ты живешь даже в таком вот небольшом доме и хочешь более-менее прилично перезимовать, невпроворот. Буквально каждая щелка, не замеченная и не проконопаченная тобою осенью, зимой обернется едва ли не щелью, в которую будет утекать тепло. И если перечесть это «убежавшее» из дома тепло на дрова, которыми топится печь, то получится немалая поленница. Поэтому нынешней осенью Сергей себе особенного роздыха не давал, наученный горьким опытом минувших трех зим.
Найда, умница Найда, когда Сергей работал на улице, не отходила от него. Всем своим видом — глазами, вздрагивающими мускулами она тоже принимала участие в работе, и Сергей ничуть не сомневался, что если б могла — стала бы хорошим помощником во всех его делах.
Присев, наконец, передохнуть на мягком солнечном припеке, Сергей ласково потрепал собаку по шее и с легкой усмешкой спросил:
— Ну что, Найдочка, охотиться в лес пойдем?
Найда, тотчас замерев на месте, вытянула короткую смышленую мордочку в сторону Сергея и вдруг с радостным визгом стремительно закружилась по двору, всем своим видом приглашая его за собой…
— Да пошутил я, Найдочка, пошутил, — громко засмеялся Сергей. — Прости меня, дурака!
Найда, как вкопанная остановившись напротив Сергея, вдруг заслезившимися глазами непонимающе смотрела на него.
— Ну, дурак дураком, — обхватив Найду за шею, виновато сказал Сергей. — Ляпнул, не подумав… Кто же мог знать, что ты все понимаешь, хорошая моя Найдочка. Ну, простила? Прости-и-ла… Хорошая моя, добрая…

Как-то, ближе к вечеру, завернул к Сергею Тихон Петрович, которого он не видел с того дня, когда сторож рассказал странную историю о цыганах, вроде бы разжигавших костер у Дальней релки. Правду сказать, эта маловероятная история не давала покоя и Сергею. Через пару дней после визита сторожа он не выдержал и пошел с Найдой к той релке. Ничего особенного Сергей там не увидел, а вот Найда повела себя странно. Еще на подходе к релке она вдруг начала тревожно принюхиваться и челноком засмыкала по траве. Наблюдая за беспокойным поведением собаки, Сергей и сам вдруг почувствовал холодок тревоги под сердцем и стал более внимательно присматриваться к окружающему миру.
Между тем релка была как релка, с обыкновенным дубняком, перемежаемым березово-осиновым подростом и взблескивающим в лучах осеннего солнца спокойным зеркалом небольшого озерка. Но чем ближе они подходили к ней, тем беспокойнее становилась Найда. Наконец она и вообще остановилась, взъерошив шерсть на загривке и угрожающе зарычав. В первый момент Сергей подумал, что она почуяла какого-то серьезного зверя, скорее всего — медведя, перед зимней спячкой любящего полакомиться по дубовым релкам желудями. Но Найда, насколько успел изучить ее характер Сергей, собачкой была отчаянно азартной, и любого зверя она бы в первую очередь облаяла, обозначив для хозяина его присутствие.
Осторожно всматриваясь в каждый куст и дерево, Сергей обошел релку, но ничего подозрительного не заметил. Следов костра или вообще хоть какого-нибудь присутствия человека он тоже не нашел. Поджав хвост и не очень громко рыча, Найда след в след сопровождала его вдоль всей релки…

— Ну, Серега, встречай гостей! — по обыкновению уже от калитки прокричал Тихон Петрович. — Принимай подарки, как и обещал я тебе.
Пожав сухонькую, крепкую ладонь сторожа, Сергей не без удивления принял от него трехсотграммовую бутылочку из-под «Кока-Колы» и новенькую, словно бы только что из магазина, гитару с красной лентой, повязанной поверх изящно сработанного грифа.
— Это тебе настойка валерианова корня, — пояснил сторож, — очень пользительная штука, с аптечной бурдой — никакого сравнения. А это, как ты помнишь, надеюсь, подарок от цыганского табора, — Тихон Петрович усмехнулся, — будь он неладен…
— Что так? — удивился Сергей, принимая гитару.
— А так, — проходя на веранду и садясь на свое привычное место, потянулся за беломориной сторож. — Вот не стало мне с того дня покоя, и все тут! Даже в своей фазенде места себе не нахожу, ехрен-мохрен. Словно по чьей-то указке живу, понимаешь? Как вспомню про граненый стакан с пшеном — оторопь меня берет… Откуда этот чертов цыган с серьгой в ухе про мой стакан прознал? А про сапоги? Да и вообще, Серега, все это не к добру… По радио все про конец света говорят, вроде бы в декабре обязательно случится… Так, может, и в самом деле готовиться пора? Как думаешь?
— Думаю, Тихон Петрович, — серьезно ответил Сергей, поглядывая на лежавшую на столе гитару, — надо вам всю эту ерунду из головы выбросить. В самом деле, чертовщина какая-то получается, а с ней лучше не связываться — до добра не доведет.
— Вот-вот, Серега, хоть ты меня понимаешь, — обрадовался сторож. — А то я своей половине рассказал, а она сразу за привычную песню взялась. Мол, допился, старый хрен, до чертиков, так тебе и надо. Ну, и все в таком же духе…
— А, может быть, Тихон Петрович, извините, конечно, в самом деле перебор был? — осторожно спросил Сергей.
— И ты, значит, туда же? — горько усмехнулся сторож. — Не ожидал, честное слово — не ожидал я от тебя такого…
— Я ведь на ту релку ходил, — пояснил Сергей. — И ничего там не увидел. Ну — вообще ничегошеньки… Вот, вместе с Найдой мы и ходили, — показал Сергей глазами на собаку, лежавшую у порога и, казалось, внимательно прислушивавшуюся к их разговору. — Правда, как-то странно она себя там повела…
— А что, что такое? — взволнованный сторож даже привстал с табурета. — Что ты имеешь в виду, Серега?
— Да вроде ничего особенного, — пожал плечами Сергей, — но вот на полянку, ту, круглую, Найда не пошла…
— Вот как, значит, — Тихон Петрович тяжело вздохнул и посмотрел на собаку. — Почуяла она нечистую силу, не иначе… Дернул же меня тогда хрен выпереться ночью на эту релку. Сидел бы себе да сидел на фазенде, так нет, невтерпеж мне стало, полетел среди ночи… Вот и расхлебываю теперь.
— А конец света уже сколько раз объявляли, — чтобы отвлечь сторожа от невеселых мыслей, сказал Сергей. — Ерунда все это, не слушайте.
— Оно, конечно, может и так, — усмехнулся Тихон Петрович, — но вот ведь еще какая оказия, — он опасливо кивнул на гитару. — Откуда она там взялась, Серега, вот чего я никак не пойму? Кто-то же ее принес и зачем-то оставил. — Сторож осмотрелся по сторонам и, склонившись к Сергею, испуганно прошептал: — Она по ночам говорит…
— Кто? — не понял Сергей, чувствуя озноб между лопаток.
— Да гитара же эта проклятая… Понимаешь, Серега, — свистящим шепотом говорил Тихон Петрович, — я у себя на фазенде вдруг стал слышать какие-то голоса… Вроде как гул какой-то и голоса: детские, женские, мужские…
Вот здесь Сергей уже более внимательно всмотрелся в Тихона Петровича — уж больно странные вещи он говорил. Ну, про цыган, про костры и прочую ерундовину еще как-то понять можно — чего не бывает, вдруг в самом деле примерещилось или перепил самогона с устатка… Но вот говорящая гитара — это уже серьезно. И Сергей безо всякой задней мысли спросил сторожа:
— Может, вам все-таки врачу показаться, Тихон Петрович? Ничего ведь зазорного в этом нет — переутомление, нервы, знаете ли…
— И ты ту же песню завел, — горько усмехнулся Тихон Петрович и безнадежно махнул рукой: — Ладно, живы будем — не помрем.

 

5

Жарко полыхает пламя в горне. Почти белое внутри, оно переходит затем в розовые тона, совсем уже красным становится по краям очага, напоминая солнечный шар при закате. В самой сердцевине пламени тяжело лежит брусок металла, надежно схваченный испепеляющим жаром очага. Неустанно раздувая меха горна, Великий Эмпу зорко следит за тем, чтобы не было перекала незнакомого ему железа. Как и любое мастерство, кузнечная работа основывается на множестве деталей, которые уважающий себя эмпу просто обязан знать, а Великий Эмпу — еще и чувствовать. Да-да, чувствовать температуру металла — великое искусство, и дается оно избранным Мастерам, таким, как Гандриг. Только он в совершенстве знает ту, даже не минуту, а секунду, когда заготовку будущего клинка необходимо выхватить из горна и опустить на широкий лоб наковальни. Опоздал на пару мгновений, и железо перекалилось, а значит — тело клинка будет слабым, не выдержит большой нагрузки. Но и раньше времени доставать заготовку из пламени нельзя: не разогретый до нужной температуры металл плохо поддается ковке. И вот эти секунды, решающие при изготовлении клинка, Гандриг всегда знал и чувствовал. Даже при самом большом желании Великий Мастер не смог бы объяснить, как, каким образом определяет он эти решающие секунды. Именно поэтому так мало на земле истинных Мастеров: талант — явление штучное, его нельзя вырастить, как цветок на подоконнике, и воспитать, как брошенного на произвол судьбы безродного щенка. Его можно получить только с рождением, и только — от Бога. И именно поэтому высшей оценкой таланта, которую придумало человечество, было и остается — божественный, то есть — данный Богом…
Наконец наступает та секунда, когда Великий Эмпу решает — все! Пора! Вокруг заготовки появляется сердечко из мельчайших искр, которое неопытный глаз никогда не рассмотрит. Внутри этого огненного сердечка — жуткая температура, способная переплавить более слабый металл в бесформенный кусок шлака, пригодный разве что для изготовления кухонной посуды. Длинными щипцами выхватывает Гандриг заготовку и в одно движение опускает ее на наковальню, и тут же страшной силы удар кувалды обрушивается на добела раскаленный металл. Удар получается вязкий, глухой, словно бы между заготовкой и кувалдой проложили войлочную прокладку. Этот звук не докатывается даже до закопченных углов кузни. Металл под чудовищным ударом проседает, словно густо замешанное тесто под нажимом руки, а затем возвращается на свое место. Гандриг вновь поднимает кувалду широким плечевым движением правой руки и вновь обрушивает на заготовку сильнейший удар. И вновь металл проседает, и вновь возвращается в исходное положение. Так продолжается два месяца. И Гандриг порой уже готов признать свое поражение, но вновь и вновь он раздувает меха горна, вновь обкладывает горящими углями ненавистный ему кусок металла и затем вступает в очередную схватку с ним…
Однажды, вконец измотанный бесконечной борьбой с куском железа, который не желал покориться ему, Гандриг вышел из кузни и присел на большой гранитный валун, подставив обнаженную потную голову ласковым лучам майского солнца. Было тихо и спокойно на земле. Высоко в небе парила большая птица, плавными кругами снижаясь над полосой прибоя в стороне Черных скал. Со стороны пляжа изредка доносились высокие голоса купающихся ребятишек.
Привалившись спиной к теплым бревенчатым стенам кузни, сам не заметив того, Гандриг забылся в глубоком сне. И привиделся ему чудный сон. Словно бы он, совсем еще мальчишка, воспользовавшись отсутствием отца, ушедшего в горы на поиски подходящего железа, впервые в жизни решил самостоятельно отковать для себя маленький кинжал. Раскалив добела полоску старого железа, он опустил ее на наковальню и принялся бить по ней небольшой кувалдой, специально изготовленной для него отцом. Но как он ни старался, раскаленный металл не поддавался его усилиям. Вновь и вновь он разогревал железо в горне, но все было напрасно. И когда он уже хотел отшвырнуть в сторону не поддающуюся ему заготовку, в кузню вошел невысокий, сухонький старичок с косичкой и небольшой седой бородкой.
— Сын мой, — сказал он ласковым, приятным голосом, глядя на Гандрига необычайно узкими, пронзительными глазами, — я так давно иду по земле, что очень устал, и жажда мучает меня. Не дашь ли ты мне глоток воды?
Рассерженный неудачей Гандриг хотел было отвернуться от старичка — мало ли их бродит по земле, всех не напоишь, но что-то подсказало ему наполнить ковш родниковой водой из большого глиняного кувшина и с почтением поднести старому человеку. Приняв ковш и утолив жажду, старичок поблагодарил маленького Гандрига и, возвращая ковш, с улыбкой благодарности сказал:
— Вижу, сын мой, плохое настроение у тебя… И еще вижу, что вырастешь ты в большого мастера своего дела, и покорится тебе почти всякое железо, кроме одного… Страшное это будет железо и очень опасное для тебя, но даже ценой своей жизни ты должен будешь его победить… Это железо не будет принадлежать Земле, а потому и не захочет подчиняться земным законам. Победить его сможешь только ты, единственный среди людей. И то лишь потому, что ты догадаешься, наконец, работать с ним в ночь перед новолунием, когда опустится на землю полная тьма… Только в эту ночь непокорный металл теряет свою силу и готов поддаться ударам молота… И еще запомни, мой сын, этот металл любит мышьяк и сок лайма, и отзывается он только на удары молота, равные шесть по шести…
— Как может железо любить сок лайма? — вскричал маленький Гандриг. — И что такое — шесть по шести?
Но старичок с седою бородкой и косичкой вдруг начал таять у него на глазах и очень скоро растворился в воздухе, словно его никогда и не было…
Великий Мастер очнулся и долго не мог понять: в самом ли деле он видел этот странный сон, или же старичок приходил к нему наяву, чтобы открыть секрет непокорного железа. Хотел открыть, но не открыл — почему? Ведь нельзя же, в самом деле, назвать секретом любовь железа к соку лайма и настойке мышьяка. Железо — не человек и даже — не животное, чтобы утолять жажду. Тогда как все это понимать? И что значит это бессмысленное заявление, что железо отзывается на удары молота, равные шесть по шести?
Но что-то свыше подсказывало Великому Эмпу, что именно в этих загадочных словах и кроется тайна непокорного железа, которую ему предстоит разгадать. А оставалось на это не так уж много времени, отпущенного загадочным юношей, тщательно скрывавшим свое лицо — ровно три месяца.
— Я позвал вас для того, — сказал после обильного угощения за ужином, который длился более двух часов, Кен Ангрок, — чтобы еще раз напомнить о своей воле. Вместе с этим ужасным ураганом, обрушившимся на наш Остров, пришло ко мне известие, что меня уже ждут на Третьем Небе. — Увидев протестующий жест Матаран, он остановил ее легким движением брови. — Да-да, моя любимая дочь, не возражай… Еще никому не удавалось избежать этой печальной участи и, видимо, не удастся никогда — так устроена наша жизнь. Мы приходим, живем и уходим не по своей воле и не по своим законам, и поэтому не в силах ничего изменить. Только Боги знают о нашей жизни все, и только им подвластно расписание каждой жизни на земле. Да и на Третьем Небе разве я буду одинок? Туда уже ушли столько близких мне людей, что, если я начну считать, их окажется значительно больше, чем здесь…
Кен Ангрок сделал длинную паузу, во время которой внимательно посмотрел на каждого из присутствующих у него на ужине. Все замерли и низко опустили головы, и лишь Летописец великого и несравненного Кен Ангрока продолжал начертания своих таинственных знаков. Запах цветущего сандалового дерева, особенно сильный в вечерней прохладе, мягкими волнами заполнял покои могущественного основателя династии Сингасари и Маджапахита. Пламя светильников, установленных вдоль стен, легкими бликами отражалось на лицах людей.
— Так вот, — ясным, твердым голосом продолжил Кен Ангрок, — мое решение осталось неизменным, и горе тому, кто посмеет ему не подчиниться…
У Матаран лишь слегка дрогнули ресницы, а вот Маджа вдруг громко раскашлялся, испуганно зажимая рот рукой.
— Сын мой, что с тобою? — сочувственно спросил Кен Ангрок, всем корпусом повернувшись к старшему сыну. — Может быть, тебе нездоровится?
— Да, отец, — ответил смущенный Маджа. — Видимо, я простудился во время прогулки…
— Мой главный лекарь посмотрит тебя и даст лекарство, от которого ты быстро поправишься, — с едва заметной усмешкой сказал Кен Ангрок, не спуская глаз со смущенного юноши. — Но давайте поговорим о деле, ради которого я вас сюда пригласил… Итак, мое решение остается в силе. Боги, к которым я не раз обращался за это время, одобрили его, и поэтому я вторично объявляю вам свою волю: моим наследником, а значит — главой нашего рода, будет мой младший сын Пахит. Вся власть и все могущество нашего рода переходят к нему вместе с моим последним вздохом… Именно он сопроводит меня до ворот Третьего Неба, совершив в точности все соответствующие обряды… Все наши богатства, земли и дворцы, воины и рабы поступают в его распоряжение. Как это заведено испокон веков, на нашей земле он будет первым после Бога. И горе тому, — Кен Ангрок вновь выдержал длинную паузу, обведя взглядом всех присутствующих и задержав его только на мощной фигуре начальника своей охраны, — и горе тому, — сурово нахмурив брови, повторил он, — кто посмеет нарушить мою волю… Никто не может и не вправе исправлять решения Богов, поэтому даже думать об этом — очень большой грех… Наш род должен продолжаться и после меня, и после Пахита, — совсем другим голосом, мягким и проникновенным, заговорил великий и несравненный, — поэтому я решил, что Пахит должен взять в жены мою любимую приемную дочь Матаран… У них будут замечательные, красивые дети — мои внуки, и они продолжат мое дело на нашем Острове. Это — моя вторая воля, и она тоже не может быть изменена ни при каких обстоятельствах… Я уже говорил, что все мы смертны и не в наших силах определять сроки нашего ухода на Третье Небо. Думаю, это понятно всем? Так вот, в том случае, если Боги решат забрать Пахита к себе, мало ли для чего и в какие сроки он может им там понадобиться, управление Островом переходит к Мадже, моему старшему сыну. И это — моя третья и последняя воля…
Кен Ангрок умолк и устало откинулся на подушки. Все облегченно вздохнули, выпрямили спины и устремили выжидательный взгляд на Великого и Несравненного. Вновь установилась такая тишина, что слышно было, как у входных ворот журчит по камням вода святого источника. Пламя светильников, увлекаемое свежим ночным воздухом, словно бы отбивало всем собравшимся поклоны…
— Я все сказал, дети мои, — тихо заговорил Кен Ангрок. — Остальное будет зависеть только от вас… От вашего ума и от того, что я успел вложить в вас. Я старался, но мне было трудно это делать одному. Увы, и первая, и вторая мои жены потребовались на Третьем Небе раньше, чем вы успели вырасти… Но, думается мне, что вы достойны своего рода и не подведете меня из-за каких-то глупостей…
Кен Ангрок взял в руки стоявшую рядом с ним большую шкатулку из сандалового дерева, открыл ее и извлек блеснувший драгоценными камнями небольшой нефритовый оберег.
— Дети мои, — торжественно заговорил Кен Ангрок, — это наш родовой символ. Именно от него начинается наш великий род, и никто не может сказать, даже наш мудрейший Звездочет, в какие времена и при каких обстоятельствах, он появился у нас… Пахит, Маджа, в знак согласия с моей волей — вы должны подойти ко мне, поцеловать нашу родовую святыню, и трижды громко повторить: клянусь, клянусь, клянусь!
— Клянусь! Клянусь! Клянусь! — легко, торжественно и звонко проговорил Пахит, целуя каменную прохладу оберега, который словно бы вдохнул в него гордую уверенность в себе.
— Клянусь! Клянусь! Клянусь! — хрипло, жестяными губами пробормотал Маджа и поцеловал родовую святыню, не коснувшись ее губами.


(Окончание в следующем номере.)

 

 


 

 


Александр ВИН

Три Рассказа

 

Последний удачный контракт мистера Вэна



Люди будут постоянно взывать о помощи,
даже в тех случаях, когда могли бы справиться сами.
Супермен (или его отец)


Огромный танкер не спеша высунул тупой нос из тесноты причалов на простор морского канала. Наверху, в переплетении антенн, шевельнулся сигнальный флаг, желто-красный, как лист осеннего клена. Воздушная волна прощального гудка туго проплыла над портовыми сооружениями и на миллиметры вогнула внутрь плоскости светлых зеркальных окон Башни.
Примерно в это же время, поворачиваясь у дальнего пирса, перечеркнула небо стрела портального крана — и оттуда в Башню мгновенно примчался солнечный зайчик.
Затем точно по графику лязгнул сцепками около склада состав рефрижераторных вагонов, подавая себя к погрузке. Диспетчер поднял телефонную трубку и тут же в Башню метнулся и спрятался внутри ее нетерпеливый звонок.
Башня — мозг большого порта.
Сто лет назад в ней работали и отдыхали лоцманы, а в последнее время ее верхний этаж сверкал в закатных и рассветных лучах четырьмя громадами тяжелых офисных окон.
Внутри голубых стекол, внимательно рассматривая весь мир и оставаясь невидимым для других, по привычке заложив руки за спину, стоял мистер Вэн.
В затоне понемногу опускался гигантский железобетонный док, почти готовый принять на свою спину приготовленный к ремонту ржавый траулер; въезжали в северные и западные ворота порта колонны больших машин и через некоторое время, тяжелогруженые, также ровно покидали его через южные.
А мистер Вэн все стоял.
Чуть пылили в стороне пять составов с минеральными удобрениями из Китая, громыхали пока еще ровной, нераскроенной сталью судоремонтные площадки, сновали внизу оранжевоголовые люди и зеленые черепахи-автопогрузчики, а мистер Вэн продолжал смотреть в огромные окна, лишь изредка шагая по мягкому ковру кабинета; задумчиво отвечал на звонки, изредка присаживался в тяжелое просторное кресло.
К тому, что люди называли его просто мистер Вэн, он привык.
Привыкли и они, потому что все, что на сотнях гектаров порта двигалось, поднималось, гудело, блестело фосфором электросварки, все — и короба тяжелых судоремонтных доков, и сияющие штабеля ровно нарезанных алюминиевых болванок, и горы каменного угля; все, вплоть до последнего кривого гвоздя, вбитого сегодня ранним утром в палубную доску самого грязного, самого крохотного портового буксира, — все это принадлежало только одному человеку.
Мистеру Вэну.
Именно поэтому и стоял он так вот уже много лет, каждый раз вплотную к одному из просторных, во всю стену, от пола до потолка, окон, наблюдая за подробными выверенными движениями внизу и управляя жизнью империи, созданной когда-то исключительно по его воле.
Внутрь Башни допускались только избранные. Лишь несколько технически необходимых людей могли с уверенностью утверждать, что были там и видели прочно стоящего на светлом ковре, лицом близко к невидимому стеклу, серебряного человека.
Крупная фигура, всегда в сером костюме, резкие черты бледного волевого лица, седые вьющиеся волосы — мистер Вэн действительно походил на серебряное изваяние, оттененное черными линиями.
Профиль, сплошь из презрения, и надменная губа — одинокий волк, однажды почувствовавший вкус бурной финансовой крови и никак не желающий остановиться, разжать все еще тугие клыки.
Тысячи людей во всем мире работали на мистера Вэна, не зная о нем ничего и даже не догадываясь о том, что он есть. Моряки разных стран, английские докеры, аргентинские шахтеры, даже те, важные, в столицах, имеющие такое образование и манеры, которых у мистера Вэна никогда в жизни не было.
Протрубил на военном корабле вечерний рожок, означая правильный заход солнца, через несколько минут и сам оранжевый шар упал на нить далекого горизонта.
Мистер Вэн вздохнул, опустил напряженные плечи. Постоял у окна, перешел к столу, перенес откатившийся в сторону карандаш на положенное место.
Помедлив, сел. Достал из стола толстую тетрадь в кожаном переплете, попробовал читать, листая. Отложил. С излишней осторожностью, почему-то оглянувшись на дверь, отыскал в нижнем ящике стола очки и неуверенно устроил их на переносице.
Набрал телефонный номер.
— Добрый вечер. Мне необходимо услышать Аду. Да, рекомендовали…
После недавней смерти жены он часто вспоминал их общую юность — и всегда мрачнел от осознания потери. Лучше ее не было… Никого, кроме жены, не было в жизни мистера Вэна.
Он, начинающий журналист, и она — рыжее счастье.
Он, обнимая по утрам весь мир, покупал для нее маленькие чудесные цветы у добрых торговок на ближних рядах, а она, смеясь, всегда и при всех утверждала, что случайно нашла себе самого лучшего.
Он пытался тогда быть писателем — и рукописи в карманах его плаща не слишком часто встречались с медными монетами.
Угнетаемые невозможностью жить так радостно, как требовала их молодость, они решились, и он ушел в рейс, в Атлантику, на путину. Три месяца удивлялся в редких письмах, что деревянные бочки в трюме сейнера пахнут грибами и осенью, а когда под конец чуть не сошел с ума от горя разлуки, поклялся и ей, и себе, что всегда — понимаешь, всегда! — они будут вместе.
Он обещал ей все-таки стать известным, для заработка днем гнул спину на разгрузке портовых вагонов, а вечерами на крохотной кухне писал про океаны…
Потом были громкие и отчаянные дела в профсоюзах, затем — собственный бизнес. Он рвал конкурентов, мстя всем за голодное начало собственной жизни и за бедные платья ее, когда-то восемнадцатилетней.
Два месяца назад, в минуту, последнюю для принятия таких решений, он, очнувшись от наваждения обыденных дел, распорядился сбить уже готовые стальные буквы с бортов нового танкера, построенного на его верфях и полностью готового к спуску на воду.
Распорядился назвать корабль именем жены. Зачем? Пожал плечами. Чтобы помнили… Кто?
Детей у мистера Вэна не было. Только по этой причине он слишком часто вытирал ее слезы грустными весенними вечерами.
«Чтобы помнили? А сам!? Что ты сделал, чтобы не забывать, чтобы исполнить обещанное ей когда-то?»
Приняв решение, он стал чувствовать, что нетерпелив. Не обманывал, не льстил собственному голосу, не уговаривал себя выдавать многое забытое за правду. Просто понял, что может написать книгу. Для нее, о ней, о них…
Тысячи ярких мгновений, когда-то удививших его и вскоре ненужно упавших в жизненный сумрак, стали проявляться так отчетливо, как будто происходили вчера.
В конце каждого дня, окинув требовательным взглядом остановившуюся портовую суету за окнами Башни, он садился писать. Доставал из стола тетрадь, с нетерпением, почти жадно, читал несколько последних готовых страниц, закрывал глаза и вновь, как и когда-то, разговаривал с ней…
Часто, не в силах сдержаться перед каким-то внезапным, чувственным образом или важным размышлением, и укоряя затем себя за поспешность, мистер Вэн оставался в Башне и на ночь. Так в других его толстых тетрадях появлялись рассказы — стремительные и точные, как японские сюрикены, в строчках которых даже и не могло присутствовать ни пылинки лжи.
Отвлекаясь на малое, он всегда помнил о главном — о книге.
Краткой мыслью каждого из своих рассказов он пытался что-то объяснить, в чем-то упрекнуть невнимательных и нелюбопытных людей, из которых, по его непреклонному убеждению, и состоял весь окружающий мир. Он не хотел никого учить или укорять в скудости их жизни, он просто говорил, что можно жить не так.
А книга…
По-прежнему честно и вновь волнуясь такой возможностью, он говорил ей о своей любви; о том, чего не успел в спешке жизни и не смог для нее сделать; извинялся, клял себя за нечаянную когда-то грубость, ненужно возникшую в то проклятое время, когда ничего не получалось, когда не было досыта даже самой простой еды, а вечерами они ложились спать в холоде; за то, что редко целовал ее потом, когда вокруг них были уже люди в дорогих одеждах.
Твердо убежденный, что в таком деле ему нельзя быть смешным или слабым, мистер Вэн обратился к профессионалу.
Столичный книгоиздатель, давний знакомый, человек не его бизнеса, поэтому никак не враг, а своей тонкой язвительностью скорее похожий и близкий, все равно принял его с удивлением.
— Ты пишешь?! Ты?!
Задумчиво кусал ногти, читая. Не моргая острыми черными глазами, внимательно смотрел прямо в лицо, прочитав его рассказы.
— Это действительно написал ты? Когда? Почему не говорил раньше?! Убил бы за такую застенчивость. Печатаю.
Мистер Вэн потребовал тайны.
Издатель искренне хохотал, обещая только через год раскрыть имя автора. Даже обязался дать письменное подтверждение.
— Тебя ждет успех, гарантирую. А то, что эти славные рассказы написаны тобой, читатели узнают вовремя, никак не раньше чем через год. Или после твоей смерти. Представляешь анонс: произведения покойного мистера Вэна! А?! Каково? Уверен, это поднимет тираж процентов на тридцать.
Издатель славился в обществе изящными шутками.
Мистер Вэн медлил, сомневаясь уже в другом.
— Ты мне не льстишь?
— Разве моего мнения недостаточно?
Человечек постучал ногтями по блестящей поверхности большого стола, заваленного книгами и рукописями. Опять резко взглянул из-под лохматых бровей.
— Хорошо. Если не веришь мне, то кто же тебя тогда убедит?
Подошел ближе, задумчиво тронул его за светло-серый рукав пиджака. Улыбка была хитрой и доброй.
— Странно, но говорите вы с ней об одном. Очень по-разному, но об одном и том же... О вкусе жизни. Она пишет тонкие маленькие рассказы, издавать такие неимоверно сложно. Живет в твоем городе. Если не хочешь, не говори подробно о себе, просто дай почитать ей написанное. Думаю, что мнение Ады будет честным…
Большие черные деревья не успели еще просохнуть после ночного дождя, а к полудню их уже накрыло первым пушистым снегом. Неуверенное осеннее солнце светило вдоль главной парковой аллеи, отражаясь от мелких луж, что позволяло мистеру Вэну прятать радостные глаза за темными очками.
Снегопад случился неожиданным и обильным, но закончился вовремя и совсем не расстроил собой планы мистера Вэна.
Тишина. Солнце.
С темных веток в высоте, над аллеей, капало, а сквозь мокрый снег на обочине виднелась все еще зеленая трава и сорванные недавними ветрами с деревьев живые листья.
Почему-то волнуясь о том, как будет выглядеть, он захватил с собой черный плащ. Едва водитель остановил лимузин у ворот парка, мистер Вэн поспешно вышел. Надевать шляпу, по его мнению, сегодня было излишним.
Тот телефонный разговор оказался кратким.
— Хорошо. Мы с сыном по субботам гуляем в парке.
Со стороны редких прохожих, попадавшихся навстречу, они, наверно, выглядели обычными: почтенный господин, стройная, в легкой одежде, молодая женщина, маленький мальчик.
Они шли по старым аллеям, он вслух удивлялся, что так мало знает о парке, Ада отвечала на простые вопросы, мальчик играл с красными блестящими листьями.
Мистер Вэн ничего не говорил о себе, один раз, правда, отшутился: «Почти на пенсии...»
Когда при встрече мистер Вэн представился, поклонившись, она взяла за плечи и тесно прижала к себе сына:
— А это Гленарван.
Было радостно, солнечно, редкие полоски снега упруго сминались под ногами.
К неудовольствию мистера Вэна, он с самого начала поспешил, пытаясь договориться.
— Я ни в коем случае не требую от вас бесплатной работы, нет!
Ада отвернулась, тронув перчаткой лицо.
— Не беспокойтесь о деньгах, ваши рассказы мне интересны.
— Тогда, как только их напечатают, я оставляю за собой право вознаградить вас, Ада. Хорошо?
— Оставляйте право себе, мне ничего не надо.
Женщина улыбнулась, глубоко вздохнув, поправила шарф.
— С делами покончено, просто гуляем?
— Просто провожаем осень.
Несколько минут они согласно молчали, затем начался легкий разговор о природе, он старался быть учтивым, вспоминал свои морские приключения, изредка и нечаянно касался рукой ее плеча.
— Глен! Смотри, смотри, на дереве белка!
Он искренне признался, что ему интересны обыкновенные люди, стремящиеся к необычному.
На выходе из парка в город мистер Вэн, бесстрастно выслушав громкие предложения многочисленных продавцов, купил Аде поздние цветы. Она так посмотрела ему в глаза, что пришлось улыбнуться:
— Они лишены того, чем обладаю я — счастьем дарить цветы. Они имеют только возможность.
— Мама, а можно я немного понесу эту красоту?!
Глен бережно обнял букет, прижавшись раскрасневшейся щекой.
— Этот цветок пахнет мармеладом! Вот еще... А этот, красный... Как будто я уже поел мармелада.
Они, взглянув друг на друга, рассмеялись.
Улицы возле парка были приятно пустынными, но ни мама, ни сын не обращали никакого внимания на большую серую машину, с послушанием крадущуюся в сотне шагов позади.
Освободившись вскоре от букета, Глен поднял, как шпагу, короткую ветку и побежал за полосатым котом, который бессовестно и подло пробовал нападать на воробьев.
— Постой же ты, презрелище презренное!
По какому-то незначительному поводу Ада первая упомянула о менестрелях, мистер Вэн откликнулся, затем некоторое время они увлеченно говорили и о Тангейзере, и о Роланде.
Не назойлива, умна, немногословна.
Но любопытство в той или иной мере присуще всем женщинам, и вскоре он скорее почувствовал, чем точно заметил, как Ада украдкой рассматривает его. Предупреждая возможно обыденные вопросы, ответил, что обеспечен.
— Откуда же пришел успех? На чем держится ваш бизнес? На разочарованиях менее целеустремленных людей?
Мистер Вэн, молча восторгаясь, не возмутился явным вызовом.
— Я всегда обращал внимание на маленькие новости — часто они потом перерастали в сенсационные. Другие ленились делать то же самое.
— Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?
Мистер Вэн остановился.
— Вы всерьез так думаете?
Ада смутилась, отводя глаза.
— Это религиозное…
— Знаю. И уверен, что такие высказывания очень удобны для трусов и лентяев, которые не могут или не хотят на что-то решиться, изменить к лучшему жизнь близких и дорогих им людей, оправдывая свою собственную беспомощность.
И упрямая.
Побледнела, дрожа пальцами, кусает маленькую холодную перчатку.
— Ну и что! Даже если вы и правы, то пусть зло приходит в этот мир не через меня!
Пусть.
Мистер Вэн и сам не знал, что именно делало ее лицо таким удивительно милым: беспомощные, когда-то сильно обиженные глаза или легкие рыжие волосы.
Еще она сказала, что работает в маленьком книжном магазине.
В следующую субботу мистер Вэн опять с необычайной решимостью отказался от дел в своей Башне.
Почти половину дня они гуляли в ботаническом саду, рассматривали таблички и надписи на странных, засыпающих в предзимье деревьях.
Его вовремя предупредили — и перед поездкой мистер Вэн поручил своему водителю купить много белого хлеба.
Втроем они кормили в большом пруду диких уток, соревнуясь, бросали хлеб выбранным любимицам, не забывали баловать и громадных рыб, неспешно подплывавших из глубины к травянистому берегу, на который они пришли.
Глен фотографировал и рыб, и птиц.
— Постойте здесь вот так, вместе! Мама, замри, пожалуйста!
Мальчик направил объектив на мистера Вэна и Аду.
— Стоп, приятель, это лишнее…
Мистер Вэн закрылся ладонью.
— Но я же хочу!..
— Не надо.
Глен сморщился от внезапной боли, потирая запястье.
Она изумилась взглядом, но поняла.
Мистер Вэн поспешил признаться, и при этом ничуть не лукавил, что сын ее чудесен.
Ада вздохнула, не стесняясь крохотных морщинок вокруг печальных глаз.
— Он встретит утро завтрашнего дня.
— Утро? Можно я покажу Глену место, где работаю?
Ведь не зря тысячи людей считали мистера Вэна очень практичным человеком.
Ворота порта распахнулись, императорский лимузин бесшумно вполз на свою законную территорию.
— Пошли пешком? Надеюсь, ты у нас не ленив?
Мистер Вэн заехал за мальчиком по указанному городскому адресу очень рано, оправдываясь перед Адой тем, как важно для него быть вовремя на работе. Мистер Вэн нетерпеливо стоял у подъезда, большая машина ждала его за углом.
Глен немного удивился, пробрался на роскошное кожаное сиденье по-мальчишески неуклюже, почти всю дорогу до порта смотрел в окно, молчал, окончательно просыпаясь.
— Пошли?
Утреннее солнце на безоблачно прозрачном небе, оранжевые стены складов, сверкающие ярко-желтыми гранями верхушки портальных кранов.
Порт и до мистера Вэна был похож на город, а, став его собственностью, окончательно наполнился четкими улицами и перекрестками.
Асфальт, брусчатка, бетонные плиты, рельсы, опущенные вровень с поверхностью дорог.
Едва заметная колея разогретого прошлым летним зноем асфальта заполнилась недавно дождем. Напряжение рабочего дня еще не наступило, машин на главной портовой улице они с Гленом пока не замечали, и мальчишка с интересом шел, ступая ногами по разным берегам этих речек, смотрелся в них, стараясь не нагибаться…
Из тесного судоремонтного тупичка на простор подъездных путей вдруг выскочил крохотный железнодорожный кран, стремительно развернул стрелу и снова умчался в свой звонкий труд. «Как собачонка, которая на секунду отскочила в сторону от драки для передышки и пополнения собственной злости…»
— Нравится?
Мистер Вэн ни на секунду не выпускал из своей руки крохотную ладошку.
— Да. А парусные корабли в порту есть?
— Конечно, есть… Но для начала давай-ка заглянем сюда. Я когда-то здесь работал. Очень давно.
Среди современных перегрузочных комплексов, разделенных обширными газонами и тротуарами, спряталась старая кочегарка. Несколько раз проектанты предлагали ее снести, но мистер Вэн всегда оправдывал существование чумазого зданьица его полезностью: пусть, мол, там сжигают мусор, остатки картонной тары, обломки деревянных поддонов. Ну, и получают хоть и небольшое, но бесплатное тепло.
Шершавая дверь с шорохом отворилась.
Мистер Вэн подобрал полы плаща, наклонился, шагая в жаркий сумрак по низким ступенькам.
Все осталось прежним.
Жестяная труба вентиляции под потолком, покрытая многолетним слоем пыли, прорезанная самодельными жабрами-решетками. От движения воздуха шлаковая пыль на решетках шевелилась толстыми рыжими червяками.
Потный кочегар только взглянул на них из-под ладони, рассматривая сквозь ослепительные отблески топочного огня. Промолчал. Вновь решительно взялся за лопату, мелкий мокрый антрацит послушно вздыхал, ложась на уже раскаленные предыдущие комья.
В топке пламя ревело так, будто там просыпались ящеры, ушедшие в уголь миллионы лет назад.
— Это мощная установка?
Мистер Вэн не сразу заметил, что Глен испуган.
— Не очень. Совсем, впрочем, не мощная. Здесь неподалеку есть другая, современная. Хочешь посмотреть?
— Нет.
И уже на улице, на свежем воздухе, повеселев лицом и голосом, Глен остановился и остановил на тротуаре его.
— А знаете, в созвездии Лебедя есть одна очень огромная и яркая звезда! Она мощностью в пять миллионов тысяч вольт! Представляете?! Вот!
— Ого!
Они шли по главной дороге, болтали о разных случайностях, хохотали, совпадая словами, останавливались около интересных зданий и механизмов, переходили в другие переулки, но все равно неуклонно приближались к сияющей Башне.
— Мистер Вэн, а вы покажете, где здесь делают суфле скумберии? Мы с мамой иногда покупаем, это очень вкусно, если с картошкой.
— Что?! Как ты сказал? Скумберия?!
На застекленных просторах своей Башни он не стал исполнять привычный ритуал подготовки к ежедневной работе. Подвел Глена сначала к одному окну, затем к другому, с удовольствием, неожиданным для самого себя, принялся рассказывать любознательному мальчишке обо всем том, чего они не смогли увидеть внизу, когда проходили по улицам и аллеям.
Порт вовремя наполнился густым и осмысленным движением.
— Мистер Вэн, а зачем столько много людей?
— Так необходимо для успешной работы, лишних нет.
Глен ненадолго притих.
— А почему здесь, в Башне, работаете вы, а не кто-то другой?
«Вот так и влюбляются в маленьких разумных детей…»
— Я больше всех желал этого.
— Но ведь любому человеку хочется командовать, а не подчиняться!
— И тебе тоже?
— Ага! Все сверху видишь, отдаешь приказы по телефону! Здорово!
— Ну, если так…
Мистер Вэн встал у окна близко и одинаково с Гленом, обнял его за плечо.
— Тогда, малыш, все зависит от твоей готовности подвергнуть себя невероятному напряжению.
На следующий день, соблюдая предварительную договоренность, мистер Вэн принимал у себя в Башне крупного поставщика металла.
Разговор поначалу был привычным, ожидание отказа в выгодных условиях заставляло гостя постоянно лукавить быстрыми глазами.
Но почему-то мистер Вэн позволил себе задуматься, потом еще раз и еще…
Поставщик вскоре радостно уполз из его кабинета с нужными бумагами, удивляясь и удивляя окружающих своими странными рассказами об увиденном.
— Не тот уже старина Вэн, мягок стал... Совсем не как всегда.
Мистер Вэн позвонил, улыбнулся звонкому ответному голосу и почти сразу же вызвал секретаря.
— Подготовьте на пятницу совещание. Обязательно обеспечить присутствие директора управляющей компании. Тема — полная передача полномочий. Оформляйте документы.
— Но…
— В пятницу, ровно в двенадцать. Все должны быть готовы.
В среду они купили Глену щенка, а в четверг он пригласил Аду в кафе.
Она сидела напротив него, легкая, с тихими глазами, очень похожая на его жену в молодости.
Он устал от жизни, увидев же в первый раз Аду — захотел снова жить.
В пятницу, объявив свою волю и юридически отойдя от всех дел, он собрался лететь в столицу.
Личный самолет мистера Вэна стоял на выходе из ангара. С нетерпением он бросил плащ и газеты на соседнее кресло, набрал уже знакомый номер телефона. Гудки. Длинные, длинные, длинные… Черное бешенство ударило по глазам — поздний вечер, одна ли?
Она знала, зачем смотрит в кухонное окно и что должна сегодня увидеть в чистом ночном небе.
Полнолуние. Вот... Прошло всего лишь несколько минут, и неизвестная круглая тень надвинулась на сверкающую серебром Луну, остался исчезающий серпик. Вся затемненная часть стала серо-розовой, очень непривычно, ярко и отчетливо проявились контуры морей и кратеров.
В прихожей глухо задребезжал телефон.
Легко вскочила со стула, щелкнула светом.
— Да, я... Нет, Глен немного приболел, укладывала его спать, поэтому, наверно, и не слышала…
Ревели самолетные двигатели, даже через спинку обширного мягкого кресла прямо в сердце передавалась дрожь отчаянного разбега по взлетной полосе.
— Имею ли я право вот так?.. Но я хочу об этом вам сейчас говорить! Я хочу сделать очень многое для вас... И для Глена.
Третий час они обсуждали его книгу.
Издатель быстро добился желаемого, но не скучал, а с удовольствием продолжал удивляться.
— Твоя рукопись — это... это грубая мужская рубаха, на которой есть следы и крови, и пороха, остался на ней и пот сладкой женской истомы.
Мистер Вэн молчал и был невнимательным.
Глаза под лохматыми бровями сверкали, маленький стремительный человечек расхаживал по кабинету.
— Согласись, писательское ремесло похоже на удовлетворение плотских потребностей. Если человек графоман и может делать своими движениями приятное только самому себе, не ставя в известность окружающих и не интересуясь их мнением — это и есть самое настоящее рукоблудство! Если же автор прежде всего готов доставить удовольствие другим — он мужчина.
Я предпочитаю резкое, грубое начало: с первых же строчек, с первых движений героев — интрига, кровь, пот, мускулы, насилие — грубое овладение читателем! Но, заметь, я ничуть не пренебрегаю и прелюдией! Плавное развитие событий, неспешный подвод к самому главному, сияющему. Но не должен же автор заставлять читателя ждать, не должен затягивать вступление на целый том! Нужны короткие, сильные, точные действия. «Война и мир» или, допустим, описание природы у Фенимора Купера — чистой воды мазохизм! Бесконечное, растянутое на долгие зимние вечера, поглаживание женского бедра. И без результата…
— Извини, я должен позвонить.
— Она хороша?
— Мне обидеться до пощечины?
— Ну-ну, извини, не горячись. Значит, условия издания твоей книги…
Прыгнул, уселся удобнее на высоком стуле за обширным столом.
— Я подготовил полный текст нашего контракта, читай. Уверен, что мы с тобой все подробно обсудили, но если... Поправки сейчас же внесут — и я готов его подписывать.
— Погоди. Выслушай меня очень внимательно. Измени контракт.

На обратном пути сначала было яркозвездное небо, жадное стремление, сияющие глаза мистера Вэна.
Потом звезды скрылись за внезапными облаками, за тучами.
Единственное место, где ни при каких обстоятельствах не должна была возникнуть такая длинная молния — именно это небо. Единственная цель, в которую она не имела права попасть — это самолет мистера Вэна. Но так уж случилось.
Рваный металл среди сосен догорел только к утру.

Тревожилась, скучала, печалилась до слез.
Ждала звонка, бледнела, пытаясь догадаться, чем же могла обидеть.
И сын спрашивал о человеке, который был с ним когда-то так ласков и строг…
Через две недели Ада открыла дверь утреннему почтальону. Посыльный учтиво попросил расписаться и передал ей пакет, в котором было вложено письмо от издателя и другие плотные бумаги.
Все еще в халатике, кусая губы, она бросилась к телефону.
— Да, милая, чертовски неприятно, что об этом тебе говорю я... Он сам настоял. Все права на книгу он оставил тебе. Тираж огромный, будет еще... Почему? Не знаю, но он умел предвидеть, был прозорлив... Считаю, что контракт очень удачный, впрочем, Вэну это всегда неплохо удавалось. Извини, но иное мнение меня уже не интересует. Деньги твои, воля — моего клиента. И я ее выполню.
Затмение. Не на минуты, а на долгие годы.
Рядом седеет крупной мордой медленный и мудрый пес…
В окружающем сумраке теснятся несколько незнакомых между собой людей, пахнет старой пылью.
На стуле, у окна сидит женщина со все еще светлым лицом, рядом с ней — высокий юноша со стремительным взглядом.
Привычно ровно читает стандартные строки человек в черных одеждах.
Нотариус бесстрастен, он весь высох от постоянных прикосновений к людской жадности и злобе, но все-таки, длинно перечисляя имущество и деньги, которые мистер Вэн когда-то оставил после себя, споткнулся на одной из строчек завещания.
Имя.
Поднеся лист дорогой бумаги под свет бронзовой настольной лампы, нотариус еще раз негромко прочитал: «Все оставляю... Гленарвану. В день его совершеннолетия».

 

ПАРИЖАНКА

О тех, кто светел

По крутым склонам старых острых крыш на город медленно опускалась большая снежная туча. Набережная реки, и до того малолюдная, понемногу окончательно пустела, туристы теряли свежий утренний интерес к событиям прошлых веков и торопливо уходили с улиц, избегая, возможно, неприятного ненастья.
Мокрая серая брусчатка блестела следами последних дождей, в тесных пространствах между древними камнями темно зеленел шершавый мох.
Он неторопливо достал из кармана пальто рабочий нож, открыл тяжелое лезвие.
— Ну что, сестренка, пожалуй, нужно соглашаться…
Не наклоняя широкого зонтика, Одда с любопытством слушала хриплый голос и смотрела на сильные движения хмурого, давно не брившегося человека.
— Только если ты уверен, что сможешь это сделать.
Он опустился перед ней на колено, смятую кепку бросил рядом на простор мелкой лужи.
— Встань пока ногой сюда.
Лезвием аккуратно, в несколько движений, он вычистил землю из брусчатого промежутка, потом, нажимая и покачивая как рычагом, прочным ножом, со скрипом раздвинул ребра двух гранитных камней.
— Держи, сестренка.
Отряхиваясь, мужчина смеялся глазами.
Без просьбы, на время, освобождая ее руки, взял зонт, подставил для опоры плечо.
По-прежнему спокойно Одда провела носовым платком по высокому каблуку своей так удачно освобожденной из каменной ловушки дорогой туфли, надела ее, улыбнулась.
— Спасибо.
Нож, обтертый лезвием о рукав старого пальто, защелкнулся.
— Это же ведь не для себя, правда? Такие каблуки неудобны... Значит — это ложь.
И, не ожидая ответа, ссутулившись мокрой широкой спиной, мужчина медленно зашагал дальше по набережной.
Даже и после середины этот день был удивительно светел.
Неожиданно изобильный, по-осеннему короткий снегопад отодвинул ближе к вечеру уже привычные ранние сумерки.
На главной городской улице волглый снег завалил высокие ступеньки маленьких модных магазинчиков, и у дверей почти каждого из них юные продавщицы вынужденно убирали совками и щетками с пешеходных тропинок безобразные снежные комья. Сила обстоятельств и дисциплина выгодных рабочих мест выгнали их, таких красивых и стройных, в тоненьких одеждах, с тщательными прическами, в курточках, в дорогих шубках, ковыряться в кучках неприятных сугробов, низко наклоняя головы, скрывая от прохожих свои кукольные личики, приготовленные не для такого, и стыд трудной работы.
Он шел по улицам, невнимательно раздвигая ненадежный снег тяжелыми башмаками, и все еще продолжал улыбаться.
В конце прошлой недели пришлось привычно заняться заменой входного замка в своей квартире. Сосед, медленно прожевывая что-то из позднего завтрака, спросил:
— Чего ж ты так? Ключи часто теряешь?
— Нет, я часто их отдаю…
Не решаясь на окончательный поступок, он после развода два или три месяца жег на берегу свои рукописи и архивы, каждую субботу выбираясь из дома за город, на их заветное место, и час или немного дольше поддерживал когда-то важными бумагами огонь небольшого костра…
Он замечал, как быстро становится бедным.
Поначалу, чтобы не подводить людей, которые никак не желали понимать его поступков и мотивов, но тем не менее по старой памяти, давали ему иногда заработать, нужно было при встречах «выглядеть»...
Примерно через год в активе его гардероба остался последний прежний костюм и хорошие, но давно уже неисправные наручные часы. Перед каждой встречей с заказчиками проектов он ставил бесполезные стрелки примерно на то время, в которое ему предполагалось с людьми разговаривать и, беззаботно улыбаясь, точно в назначенные минуты ненароком демонстрировал господам свои дорогие часы.
Возвращаясь, он шел долго.
На скромной окраинной улице незаметные люди собирали большими лопатами мусор и снег в кузов большой машины, медленно, с редкими остановками катившейся вдоль обочины. В освещенной кабине пожилой водитель увлеченно читал книгу.
«Какую?»
Привязанная к чугунной решетке ботанического сада скучала в вечернем холоде серая лошадь. Пьяный и давно уже насквозь мокрый от снежного дождя молодой офицер хлопал ее по морде и уверял, что он сегодня в полном порядке. Красивая военная фуражка валялась рядом, на мертвой желтой траве.
«Все ли в порядке?»
Обдав брызгами, тяжело прогрохотал по вечерней улице на выезд из города грузовик, наполненный тонкими длинными досками, гибко свисавшими через открытый задний борт. На конце сосновых досок дисциплинированно существовала прикрепленная тряпка — красные женские трусики, распяленные на жалобно тонкой и незначительной проволочной вешалке.
«Опасность?»
На чистом снегу под памятником философу с мировым именем гнусно и беспорядочно блестели пустые пивные бутылки.
«Уроды…»
Как часто и случалось в этих краях, утро следующего дня с рассвета уверенно наполнилось неожиданным солнцем.
Ровный асфальт дальних и новых городских набережных, по-свежему серый в низких стремительных лучах, блестел перламутром.
Он шел, в ожидании привычных действий радостно размахивая длинными руками, приветливо здороваясь с незнакомыми вежливыми людьми, с тщанием порученной работы рассматривая другой берег реки, мощные причальные кольца и тумбы, узкий желтый кирпич облицовки откосов.
Под тюльпановым деревом возле музея он остановился, удобней устроив в ладони растрепанный блокнот, сделал подробные рабочие записи.
Задумался о другом.
«Сильная и беспомощная…»
С легкостью позабыв на минуту о предстоящих дневных заботах, он вдруг вспомнил стройную женщину, растерянно застывшую на его привычном пути, на пустынной старинной набережной, вчера, за несколько мгновений до снегопада.
Блестящая красная туфля, хищное острие тонкого каблука, случайно и прочно застрявшего между камнями брусчатки, ее улыбка…
«Упрямая…. И чего было ждать? Молча…»
Река сияла наступившим холодом и все еще сильным, горячим на безветрии, осенним солнцем.
Уже встречались на пешеходных тропинках первые, рано проснувшиеся туристы, обычные пожилые пары и отдельные медленные старики. На бетонных берегах одинаково удобно устраивались со своими незначительными снастями местные рыболовы, забавные персонажи с давно спрятанным ожиданием в глазах.
Один из них заметил его, взмахнул рукой, пригласил выпить кофе из большого термоса, завел длинный разговор про политику и о налогах.
Звонко засмеялся где-то далеко ребенок, смех разнесся над пустой и ровной пока еще рекой.
Приезжие люди фотографировали друг друга, небо над острыми шпилями собора и все то, что им казалось в этом приморском городе красивым, а для него было всего лишь работой.
— Эй!
В спортивной куртке, в джинсах, маленькая, с дорогим фотоаппаратом.
— Не узнал?
В кроссовках — совсем другая.
— Привет, спаситель! Меня звать Одда.
Уютная, веселые глаза.
— Чего молчишь?
Он вздохнул, помял блокнот в больших руках, переступил башмаками по краю лужи, разделявшей их.
— Удивительно встретить женщину, которая умела бы так правильно слушать…
— Про что это ты?
— Про твою обувь.
— А-а... Да, согласна.
Он сделал шаг в одну сторону, следующий — в другую, но Одда каждый раз упрямо оказывалась на его пути.
— Почему-то мне кажется, что ты много знаешь про эту реку. Правда?
— Больше всех.
— Расскажешь, время найдется?
Одда смеялась над неожиданно хмурым человеком и была уверена, что имеет на это полное право.
Он шел рядом с ней и думал о счастье.
Сама не зная еще почему, Одда хотела спросить его о многом.
— А почему ты сейчас не на службе? Не желаешь в такую погоду заниматься ничем обязательным, просто гуляешь?
— Половину своей работы я уже сделал. Потом появилась ты и принялась мне мешать
— Для бухгалтера у тебя слишком стоптанная обувь. Да и по возрасту…
— Смотритель городских набережных. Каждый день обхожу оба берега, составляю отчет для мэрии. Если нужно — помогаю рабочим. За дополнительную плату. А про мои башмаки... Когда не хочется объяснять их историю, говорю, что в далеком Париже каждый носит то, что у него есть.
— Здорово! Значит, я тоже парижанка!?
— Наверно.
Он долго молчал и много думал в последние месяцы.
Возникла потребность говорить с кем-то обо всем важном, спокойно произносить честные слова, непременно чувствуя при этом уважение к своим глубоким сомнениям.
Почему она? Похоже, что приезжая. Да и смотрит прямо в глаза.
Зачем он сейчас рядом с ней?
Если возникнет хоть одна фальшивая нота — он попрощается и уйдет.
Но ведь выглянуло же на мгновения горячее осеннее солнце, и нужно стараться хотя бы коротко согреться в его лучах!
— Про одежду и обувь я знаю достаточно…
Одда отступила на шаг и, присев с фотоаппаратом, сделала кадр. Еще один.
— Хотя могла бы изучить их и получше.
— Торговля?
— Нет, другое.
— Есть какие-то откровения?
— Вроде того...
— Например?
Улыбнувшись упрямцу, Одда кивнула на его ноги.
— Обычно туфли на шпильках говорят о желании достичь какой-то цели. Грубые башмаки, как у тебя, — это желание достигать цели любой ценой.
— Почти правильно. Но не про меня.
— И не про меня.
Позабыв про назначение фотоаппарата, Одда, шагая, небрежно покачала им на ремне, потом и вообще повесила на плечо.
— Была манекенщицей…
— Моделью?
— Это разное.
— Не справилась? Выгнали?
Заметив улыбку, Одда показала ему язык.
— Было интересно, но слишком много лжи. Мне стало скучно. Моя бабушка сказала, что это произошло именно в то время, когда ушли с помоста манекенщицы, закончилась мода и началась одежда.
— Замужем? Откуда деньги на жизнь?
— Я выросла в богатой семье. У родителей никогда не было необходимости думать о деньгах. Они живут вон там, за рекой…
Одда махнула ладошкой в сторону черно-оранжевого кленового парка.
— А я вернулась к ним на прошлой неделе. И уже не замужем.
Он не задумывался над тем, как звучат его ответы. Она удивлялась простой силе и уверенности неожиданно услышанных и непридуманных слов. Как будто чистая вода…
С таким же наслаждением, как и слушала, говорила сама.
— Чем займусь? Не знаю. Одна моя знакомая, бывшая балерина, работает в конторе по аренде башенных кранов…
Он чувствовал, что это забавно, но — правда. Спешил сам.
— Однажды был в жизни случай — я проснулся утром в чужой кровати в деревянных башмаках.
Мгновение промедлив, Одда расхохоталась.
— Признавайся, это были излишества!?
— Да, мы проектировали в то время скандинавам причальные сооружения в одном их морском городке, славно сошлись там с местными ребятами характерами. Весь вечер танцевали что-то национальное, много пили. Вот.
— Послушай, а почему ты сейчас так?..
Одда нахмурила брови.
— Ты ведь образован, правильно? Почему сознательно небрит? Почему в рванье?
«Вот оно!»
Вдруг захотелось ответить, набрав полную грудь прозрачного воздуха.
— …Посчитал, что жизнь закончилась. Зачем люди придумывают такую подробную ложь?! Я ведь делал все возможное, чтобы наше счастье продолжалось, но со мной поступили настолько грязно, что захотелось немедленно содрать собственную кожу…
Тронув за рукав, Одда тихим движением попросила его остановиться у парапета.
— Поначалу много занимался архитектурой прибрежных зон, реставрацией и проектированием набережных, мои мысли были интересны и поэтому стоили дорого, а потом, после всего... Слишком многое напоминало, не мог ничего и никого видеть, делать такие же, как и тогда, движения... Почти для всех стал чужим.
Оставил для себя простую работу, простые обязанности. Денег хватает.
Квартиру сдаю, сейчас — голландским студентам, тоже будущим архитекторам, прежние коллеги им меня рекомендовали.
Сам живу на реке, на плавучем дебаркадере портовой администрации, там знакомый капитан... Вот так.
С пристальным вниманием Одда отметила, как побелели костяшки его сильных пальцев, прочно держащие чугунный край парапета, но никак не могла видеть свое внезапно побледневшее лицо.
— И никого рядом?
— Если обезьяна протягивает тебе банан, то вариантов всего три. Ты некрасив, она умна, ты голоден. Кое-кто усмехался, предлагая мне мелкую помощь. Приходилось грубить.
— Хотелось выглядеть скромным?
— Многим скромность кажется чересчур вульгарным украшением.
— А компромисс? Пробовал?
— Компромисс, компромиссис, компромистер... Ради чего?
— Ладно, извини.
Потом Одда, строго глядя ему в глаза, угостила его на причале кофе.
— И не спорь — это гонорар за экскурсию.
Что было непривычным для обоих — они много смеялись.
— Ты говорила, что вовремя бросила свои модельные дела. Почему? Причины?
— Почувствовала, что затягивает. Не захотела продолжать.
— Морякам тоже знакомо такое…
Смеялись и не смущались быть откровенными.
— Счастлив тот, кто, услыхав вопрос: «Когда вы последний раз занимались сексом?» — смотрит на часы, а не на календарь.
— А куда смотришь ты?
Спрашивая, Одда тревожилась, оставаясь лукавой.
— На ту, которая задает мне такой вопрос.
Их день был долгим.
Когда уходящее солнце сделало реку красной, он заметил, что Одда устала.
— Все, все. Тебе необходим отдых. Я привык к таким прогулкам, а ты…
— Пока нет.
— Тогда прощай.
— До завтра? Соглашайся, смотритель! Сходим в кино. Во сколько?
Давно забытый запах утюга казался странным.
Линии тщательно отглаженного костюма поражали правильной геометрией, а с вечера еще начищенная обувь — легкостью, сухим и твердым кожаным скрипом.
Первый раз за многие дни он так внимательно брился.
Где-то в углу одной из его больших походных сумок нашелся почти пустой флакон когда-то волнующего одеколона.
Рубашку и галстук он купил, запросто попросив капитана дебаркадера о кратком финансовом одолжении.
Фасон его почти позабытого белого плаща был вне времени.
Когда, полностью приготовившись, он выпрямился и встал перед высоким зеркалом в кают-компании — вздрогнул.
И это он был таким? Тогда, давно?..
К реке вышел заранее.
Ничего вокруг за прошедшие часы не изменилось: тот же самый бетон новой набережной, брусчатка древней мостовой, неясное намерение восходящего солнца; редкие, привычные по своим утренним поступкам люди.
Другим был он сам.
Каждый шаг — как полет, стремительно и точно. Тугие манжеты звали делать только значительные по своим последствиям жесты.
Горько и гулко прозвенела где-то в далеком парке осенняя птица.
Он коротко и нетерпеливо шагал из одного конца набережной в другой; желая сохранять приготовленное впечатление, зашел под открытый навес музейного крыльца, только когда упали первые и, как ему хотелось, случайные, капли дождя.
Через минуту ливень уже ревел потоками из водосточных труб, грохотал совсем близким рассветным громом.
От воды наверх, к лестницам, быстро собрав свои удочки и рюкзаки, пробежали два рыбака. Знакомые, но вряд ли они обратили внимание на высокого, значительного, в плаще и в строгом костюме молодого мужчину, чего-то ожидающего у дверей музея.
Да и он просто отметил взглядом их бегство, с тревогой наблюдая за другими событиями, происходящими на дальнем повороте набережной.
Он знал этого старика, инвалида на скрипучей коляске.
Каждое утро, если бывала погода, рыбака-инвалида привозил к реке сын. Ровно в полдень он забирал отца, помогая тому сделать несколько трудных шагов от парапета к коляске.
Старик всегда всем улыбался, приветствуя проходивших мимо людей удачным количеством пойманных рыбок в прозрачном пластиковом пакете.
Сейчас старик молча кричал…
Холодный дождь хлестал по тонкой спине, быстро прибив к пронзительно маленькой голове редкие седые волосы.
Рыболов сначала скрючился в своей коляске, не ожидая никакой своевременной помощи, рассчитывая только на скорое окончание дождя; потом поприжимал крохотные озябшие кулачки ко рту, что-то надумал, резко привстал, перевалился и выпал с сиденья на асфальт.
На коленях, по лужам, старик сделал несколько движений-шагов, толкая перед собой дергающуюся маленькими колесами коляску и часто, с заботой, поправляя связку удилищ, неаккуратно пристроенных поперек подлокотников.
Миновав пространство ровных луж, у первых же высоких ступенек, ведущих от набережной на городской мостик, старик попробовал было поднять руками и грудью коляску на препятствие, но упал. Коляска опрокинулась.
Кому другому могло показаться, что насквозь промокший старик кричит что-то злому небу, но он-то видел, что это были слабые слезы бессилия...
— Давай, давай, приятель! Вставай! Ничего страшного, справимся! Ты пока держись за перила, отдохни, а я сейчас заброшу твой транспорт на мост, потом вернусь за тобой!
Дождь сохранял прежнюю силу, пронзая струями немногую оставшуюся осеннюю зелень прибрежных деревьев и с угрозой шелестя по шершавой реке.
Подбадривая, он уверенно улыбнулся, накрыл старика враз намокшим белым плащом и взвалил скрипучую коляску себе на плечо.
— Удочки…
— Извини.
Пришлось спешно нагнуться с ношей, собрать рассыпавшиеся по лужам невесомые разноцветные удилища.
Он чувствовал, как грязь с поднятых высоко колес стекает на его уже совсем нетвердый воротник рубашки, попадает в рукава; как насквозь, после первого же невнимания к глубокой луже, промокли ботинки.
Оставил на мосту коляску, бросился вниз, к человеку.
— Ты это... ты иди, я теперь сам, справлюсь… парень, ты иди…
— Держи-ись, старик! Обними-ка меня за шею! Вот так, не смущайся!
Пожившее тело удивило легкостью.
В три прыжка он поднялся со стариком на мостик, опустил инвалида в коляску.
— Вот твои удочки, плащ оставь себе, накройся. Поехали!
— Нет, не надо!.. Погоди. Спасибо…
Издалека по пузырящимся лужам к ним мчался сын старика.
— Спасибо… Ты добрый.
И то ли дождь струился с мокрых волос на морщинистое лицо, то ли действительно это были слезы.

«Ну, вот и все, сюжет не для кинематографа…»
Он был уверен, что навсегда приучил себя не огорчаться, но ошибался.
«Грязный, мокрый, а она…»

Пассажирам проезжавшего в эти мгновения по мосту трамвая повезло — они увидали то, о чем нужно рассказывать замечательным и умным детям.
Два человека под дождем шли навстречу друг другу, сияя глазами.
Он — высокий, смуглый, в мокром и грязном костюме. Строгий галстук, белая рубашка.
Она — стройная, в темном платье. Красные туфли на невозможных каблуках. Спутанные ливнем волосы, только что бывшая шикарной прическа.
— Ты почему закрыла свой зонт!?
Одда в ответ засмеялась, дрожа тонким телом.
— Я все видела. Я видела тебя... Хочу так, как и ты.
Не решаясь еще обнять, он взял в свои руки узкую женскую ладонь.
— Глупая.
— Вчера я со страхом ждала мгновения, когда ты начнешь лгать. Готова была сразу же уйти... Ты был честен. Имея возможность и соблазн не раз удачно и незаметно обмануть меня, ты сознательно так не поступал. Но это невозможно! Таких людей я не встречала. Так что…
Опустив голову, Одда подала ему и вторую ладонь.
Дыхание и дождь разрывали ее торопливые слова.
— Ты всю жизнь хотел говорить правду, а я очень долго ждала, чтобы мне не лгали. Есть смысл продолжать добиваться желаемого вместе…
Он хохотал молча.
— Ты что?
Все же решился, обнял и нежно поцеловал.
— Согласен. Только если ты уверена, что хочешь это сделать.

 

 

ПРОСЬБА ДЯДЮШКИ ГЕННИ


Прошел всего лишь день, как они вернулись с северных территорий.
Новый проект еще и до поездки расчетливо представлялся им весьма масштабным и многообещающим, но то, что пришлось увидеть сквозь свистящую метель и черную мглу полярной ночи, поразило их действительной грандиозностью собственного замысла и вполне осязаемыми глыбами предстоящих в скором времени финансовых и организационных дел.
Несколько часов они провели на огромном стальном острове в грохоте терпеливо стерегущих их вертолетов, среди пронзительных прожекторных лучей, в меховых волчьих одеждах поверх дорогих костюмов и галстуков, со сладким нефтяным запахом в каждом обжигающе морозном торопливом вдохе.
Все необходимые бумаги были тогда подписаны, необязательные и лживые слова зависимых от них людей — сказаны.
Теперь же, в большом и привычном городе, в глубоких и мягких клубных креслах, им представлялся вполне справедливым сегодняшний приятный покой.
Старший из промышленников, совсем седой и могучий крупной скалистой фигурой Кимбер, и молодой, острый взглядами и опасный словами Навас, неспешно разговаривали не о проекте.
— Послушайте, Кимбер, я честно восхищаюсь вами, вашей хваткой и практическими знаниями, но с каждым днем все чаще признаюсь себе, наблюдая за тем, как вы ведете дела, что я, окажись вдруг на месте любого из наших оппонентов, немедленно пристрелил бы вас. Даже не на дуэли. Вам когда-нибудь было стыдно?
Неторопливым взглядом старик отметил на просвет плавный уровень коньяка в своем бокале.
— Мне нравится, как вы держитесь после проигрыша, но сегодня в ваших словах много излишнего раздражения. Вы уступили всего лишь в одной незначительной сделке, но все еще остаетесь моим партнером, что гораздо выгодней, согласитесь.
Старший поднялся из кресла и встал рядом с Навасом у широкого окна, по-отечески опустив большую ладонь молодому человеку на плечо.
— У вас есть многое, в свои годы вы, Навас, получили прекрасное образование, имеете значительный деловой опыт, полезные связи, достаточные деньги, в конце концов. Но для того чтобы достичь в этом мире чего-то сверкающего, недоступного дыханию и прикосновениям прочих людей, необходимы еще шрамы характера и душа, нечестная, как кастет.
Сейчас нам выпала редкая минута согреться и ненадолго позабыть многое пустое, а вы вдруг задали весьма удивительный вопрос, поэтому так неожиданно и вспомнилась мне одна давняя история. Уверен, если вы согласитесь выслушать ее внимательно, получите ответ не менее странный, чем ваши дерзкие слова.
Тяжелое кресло со стоном приняло в себя неторопливого Кимбера.
Плотно усевшись, старик одним глотком опустошил бокал, щедро добавил себе еще из бутылки.
— В далеком начале разумной жизни какое-то время рядом со мной был один человек...
В переплетениях поколений нашей огромной семьи дядюшка Генни занимал особое место. Он первым из всех предков и потомков выучился и стал учителем, первым получил какое-то там научное звание. Те из общих родственников, ветвь которых особо близко представлял дядюшка Генни, часто пользовались своим преимущественным правом гордиться им.
Высокий, тощий, в изобильной прическе кудрявых волос, смуглолицый, с умными, всегда смеющимися глазами, он был любим и нами, мальчишками, далекими по родству его троюродными племянниками. Встречались мы с ним редко, больше по каким-либо семейным торжествам, знали о нем немного, он же, по причине природной хромоты, никогда не принимал участия в наших подвижных забавах.
Гораздо позже я понял, как же молод был в те времена дядюшка Генни.
Он, со своей рыжеволосой и надменной красавицей женой и двумя дочками, совсем тогда еще крохами, снимал домик в пригороде. В застольях родственники часто обсуждали их интересную, образованную, жизнь; говорили еще и о том, как любит дядюшка Генни жену. По общему мнению, они жили в мире и согласии, кто-то даже однажды в их отсутствие шепнул, что видел, как дядюшка Генни осенним вечером, на крыльце, сам чистил ваксой и свои башмаки, и ее черные кожаные сапожки…
К нему, единственному признанному педагогу, часто обращались за мудрым советом наши матери, если вдруг случались какие-либо трудности в чьей-то детской учебе или позже, когда приходила пора нам самим задумываться о своем дальнейшем образовании.
Городок был небольшим, всего с двумя школами, поэтому судьба однажды позволила дядюшке Генни появиться на уроке и в моем классе. Мы с ним стали больше общаться, он же, как хороший учитель, никак не выделяя меня из числа прочих учеников, во многом помогал, подсказывал, терпеливо, с улыбкой, смешными и совсем необидными упреками заставлял меня правильно и вовремя обращать внимание на школьные тетради.
Пришла пора, и я уехал.
Надолго, на другой край земли.
С решительностью, как и приходилось мне делать многое другое потом, я вырвался из тесной семьи на свободу и стал моряком.
В раннем детстве у меня была одна, но страстная, материальная мечта — шелковый малиновый плащик, а после первого же удачного и выгодного рейса в южный океан я приобрел себе черное теплое пальто с блестящим воротником из дорогой каракульчи.
Деньги давали жизненный азарт, я не был жаден, но тратил на удовольствия много. Мелькали мачты разных кораблей, звезды над морями и странами, часто звенели дешевыми стаканами многоязыкие портовые кабаки, устало смеялись рядом со мной прекрасные и очень дорогие женщины, жизнь была вкусна, мои руки сильны, а глаза — молоды и остры.
Но однажды я вернулся.
Безо всякого серьезного повода, не на чьи-то похороны, не уставший, не больной. Просто так. Сердце с непонятной тоской стукнуло прямо посреди океана, пришлось, конечно, немного подождать, но по возвращению в порт я прямо с трапа устремился в мой далекий родной городок.
Давние друзья, подзабытые порядком братья, провинциальные подруги, рестораны, застолья… Мне удивлялись, ведь меня не было в городе, по общему мнению, недолго, а успел я за время своего короткого отсутствия повидать многое. Меня спрашивали — я рассказывал, меня с удивлением любили — я был интересен.
Через несколько дней раздался вежливый стук в дверь.
Дядюшка Генни стоял у моего порога, странно маленький и жалкий.
Он посмотрел на меня блестящими, темными от усталости глазами и, извинившись, коротко попросил денег.
Что со мной произошло в те мгновенья, до сих пор не могу понять.
Помню только, что я запахнул халат, надетый на голое тело, грубо крикнул женщине, смеявшейся в глубине комнаты, чтобы та помолчала и, удачно, как мне тогда показалось, быстро придумал, что меня ждет где-то невеста, что скоро свадьба, предстоят расходы, что у самого денег в обрез, что мой последний рейс был крайне неудачным…
В общем, я соврал. Глупо и низко.
Дядюшка Генни опустил голову, еще раз тихо и медленно извинился передо мной за беспокойство и, припадая на хромую ногу, ушел.
Большие значительные часы в углу темной комнаты пробили первое вечернее время.
Седой Кимбер пошевелился в просторном кресле, разминая поясницу, еще раз до половины наполнил свой бокал.
— …Теперь-то я точно знаю, почему он выглядел тогда таким невыразительным и ненужным. Уверен, что дядюшка Генни сразу же почувствовал мой гнусный обман и понял, что это не я вырос за годы разлуки и стал выше его, а ему самому приходится опускаться передо мной на колени.
Назавтра я уехал, вернее, сбежал.
В бедных семьях вилки и ложки изогнуты по-разному. Понимание и зрелое объяснение такого факта сложилось у меня еще и раньше, но только после случая с дядюшкой Генни я поклялся себе, что никогда не буду бедным, что ни разу в жизни деньги не будут для меня источником бед и неприятностей. Именно он, мой дядюшка, унизительной для себя просьбой невольно подсказал мне верный путь — с тех пор я стал упорно и много учиться.
Я смог разобраться, что легкими бывают только бумажные деньги — медяки почти всегда достаются людям куда тяжелее, чем капиталы. В скором времени совсем другие люди помогли мне понять, что не может быть фальшивой мелочи, что незначительные деньги всегда настоящие, такие, какими им и должно быть. У глупцов возникает соблазн сотворить только крупную фальшивку.
А еще, как-то разглядывая себя в зеркало, я сделал вывод, что у мужчин с возрастом обаяние пушистых ресниц как-то естественно вытесняется свирепостью густых бровей.
Молодой Навас с удивлением слушал и молча смотрел на старика.
Он был уверен, что так подробно и неожиданно говорят о своем прошлом люди, которым эта сложная жизнь уже надоела или по каким-то причинам ее осталось совсем немного.
Но он так же знал, что здоровье его партнера не нуждалось в жалком медицинском уходе и ежедневном дорогом наблюдении. Скорее, Кимбер и сам был готов в любой момент предложить себя для участия в очередной рискованной деловой игре и по-прежнему оставался азартен и надежен, как прекрасно сработанный из дорогих и прочных сортов природного материала музыкальный инструмент.
Кимбер и Навас вместе удачно занимались нефтью, мутной жижей, которая, возникая по их желанию на поверхности стылых северных пространств, очень скоро, стремясь по трубам к теплым городам, приобретала там бешеную цену и становилась чрезвычайно необходимой и горячей промышленной кровью.
Но ни разу, ни в одной из сделок, Кимбер не был слаб.
Седой лев медленно повернулся в кресле и посмотрел в глаза Навасу.
— Ну что, невероятно?
— Признаюсь, да… Не могу поверить, что такое случилось когда-то именно с вами. Обыкновенная жизненная история, но чтобы вы… и так… Кстати, а как тогда стал поживать ваш дядюшка Генни? Что с ним стало?
— С тех пор я ни разу не был в родных краях.
Кимбер уверенно поднялся и принялся расхаживать по толстому красному ковру.
— ...До меня доходили слухи, что жена моего дядюшки наделала массу денежных долгов и, безответно полюбив карточную игру, начала беспорядочно пить. А дядюшка Генни через неделю после моего отъезда повесился.
Внизу, за просторными окнами, по улицам уже проползал вечерний сумрак.
Тихо шуршали по асфальту шины больших автомобилей, бросали по сторонам цветные призывы многочисленные рекламные огни, шевелились по линиям тротуаров и на переходах одинаково темные людские потоки.
— Ну и почему вы рассказали эту историю именно мне? Я не ошибаюсь, никто другой об этом не знает? Вы, Кимбер, не беспокоитесь за свою репутацию беспринципного и жестокого финансового волка? Я ведь, обиженный на вас, могу при случае рассказать всем о вашей нечаянной слабости.
Как и недавно, старик положил тяжелую руку на плечо собеседника, только сейчас он смотрел ему прямо в глаза и улыбался.
— Милый мой Навас, вы в силу своей молодости и отсутствия жизненной боли еще долго будете проигрывать эмоциям и невнимательности. А главное — вам никто не поверит.
— Я слушал внимательно!
— Но пропустили, когда я сказал, что такое со мной случилось лишь однажды. Один только раз.
— Зачем вам это было нужно тогда? И почему вы не поступаете так сейчас?
— Раньше я какими-то мгновениями чувствовал, что могу жить не только для себя, а еще и для кого-то, кто нуждается во мне…
— Сейчас же, — старик отстранился и посмотрел в окно, — таких людей вокруг меня нет. Прискорбно признавать, но жизнь устроена таким дрянным образом, что в ней очень скоро не осталось тех, кому я чем-либо обязан.
И никто не увидал его слез.

 

 


 

 


Жанна РАЙГОРОДСКАЯ

Дневник банановца

Маленькая повесть

 

1

Я люблю гулять по новым районам. Глазею на коттеджи хапнувших козлов и воображаю себя молодым Робин Гудом. Вероятно, он тоже на рыцарские замки любовался, примеривался, как удобнее будет штурмовать… Вообще-то, кажется, его люди не отваживались осаждать замки — отряд был маленький. Или решались, а я не знаю? Надо бы почитать про Робина побольше, хотя… чукча не читатель, чукча писатель. Правда, местная пишущая братия меня гоняет, ну и фиг с ними. Киплинга тоже гоняли. Говорят, на его похоронах одни офицеры были. Хоть бы один литератор приперся. Вроде как в национализме его обвиняли. А наш вождь, гениальный Альберт Бананов, полагает, что дело в другом. Просто интеллигенции — что тогдашней английской, что теперешней русской — сильно не катит образ шакала Табаки. Себя узнают, заразы.
Пусть дрожат. Не за горами уже революция. Вот победим, тогда и почитаем про старое время, а пока некогда.
Эдак раскидывая мозгами, я миновал кольцо навороченных особняков и угодил в какой-то дачный поселок. Людей почти не было, зато шавки брехали будь здоров. А я все шел и шел, углублялся. Иногда мне вообще хочется уйти из этого мира куда-нибудь в зазеркалье. Достала матушка со своим доктором Сугробиным, читай Угробиным. Вообще все достало. Школу я в этом году спихнул, как дерьмо с лопаты. Думаю в физкультурный колледж податься, хотя с детьми работать не тянет. Но надо хоть где-то бултыхаться, как ведро в проруби. До армии еще год, и, честно скажу, не рвусь я туда. Но за год многое может случиться. К примеру, революцию провернем. На худой конец, отсижусь где-нибудь. Например, в полузаброшенном садоводстве типа этого. Я не сильно боюсь дедовщины, но жизнь моя нужна России. Попусту пропадать не хочу.
Да уж, гулять я люблю. А как еще отдохнуть неимущему? За кино сто тридцать рублей сдерут, а на диске ерунда обнаружится. Вот недавно посмотрел «Жесть». Подобный же дачный поселок показали, а там та-акие ужасы… А ведь какой-нибудь маменькин сынок всерьез подумает, что в садоводствах только и делают, что убивают и насилуют. Москвичи, по слухам, всерьез уверены, что по ту сторону МКАД одно быдло обитает. Воистину, никакого прогресса нет. Раньше паразиты выжимали из людей все соки и обзывали народ быдлом, и теперь то же самое.
Я шел вдоль заборов и вдруг увидел чудо. Девушка, на вид — моих лет, сидела в саду за деревянным столом и что-то мастерила, похоже — куклу мужского пола. Перед ней на крашеной зеленой столешнице стояла еще пара человечков. Один — брюнет в зеленом кафтане, в ботфортах и с луком за спиной. Другой — блондин в шутовском колпаке, коротком жилете, длинных штанах и бесформенных кожаных башмаках. Робин Гуд?! Тиль Уленшпигель?! Сама девушка была светленькая, с волосами до плеч. Одежда ее показалась мне странноватой. Легкомысленная оранжевая маечка на бретельках не таила очертаний высокой груди, зато ноги ниже колен были скрыты несуразной многоярусной юбкой, сшитой из пятнистой «защитной» ткани — вероятнее всего, обычный ситец раскрасили под «афганский» костюм. Судя по куклам и юбке, девушка явно тянулась в мир воинов, но носить открытую маечку в пустом садоводстве… Брр! Очень глупо с ее стороны.
Хотя, наверное, в доме еще тьма народу. Муж, дети… Впрочем, будь у нее дети, она бы очень быстро переродилась в противную жирную самку, в анаконду, норовящую морально задавить собственное потомство.
Наш вождь, великий Альберт Бананов, стремится уничтожить прогнившую совково-буржуазную семью. После революции каждая женщина от двадцати до тридцати лет должна будет родить не менее четырех детей, а государство будет отбирать младенцев и формировать из них людей. Из мальчиков мы воспитаем настоящих воинов. Девочкам еще в яслях дадим понять, что место женщины — до тридцати лет в койке, а потом на кухне. Разумеется, если молодая умеет готовить, это тоже неплохо. Для разнообразия, во время войны или революции, женщина может подавать мужчине патроны и перевязывать раны. Альберт Бананов утверждает, что после тридцати лет женщина, при всей ее полезности, не представляет сексуального интереса, зато делится на три типа — селедка (тощая), кувалда (кряжисто-полноватая), и медуза (жирная). Моя мать, к примеру, типичная кувалда. Из незнакомки, если ее не разнесет, со временем получится селедка, но это когда еще будет…
Какой-то диссидент советской эпохи (Буковский, что ли?), спасаясь от погони агентов КГБ, увидел на случайном подоконнике десятка два кактусов разных видов. Не мешкая, он зашел в подъезд (тогда подъезды не закрывались), позвонил в нужную квартиру, представился любителем кактусов и таким образом скрылся. Потренироваться, что ли? А то еще в критический момент растеряюсь…
Я решительно толкнул калитку, на которой (чудеса в решете!) был приколочен мелкими гвоздиками фанерный дракон, и ступил в волшебную сказку…
— Вам кого, молодой человек?
Голос у нее был подобен рассвету, когда тот из красного становится золотым. Не знаю, откуда в моей недоученной башке всплывают подобные шизни, но иногда такое бывает. Я улыбнулся в тридцать два зуба и произнес:
— Вот, увидел, ты кукол делаешь. Можно глянуть?
— Смотри.
И сама она будто пришла из книжки — непуганая, бесстрашная…
Девушка поставила на столешницу еще одну фигурку — шатена-бородача в меховой безрукавке, замшевых штанах и сапогах. Длинные волосы бледнолицего варвара были перехвачены хайратником — кажется, из ремешка для часов. Спереди на хайратнике краснела бусинка.
— Это Робинзон?
— Нет, Волкодав. Мария Семенова, русское фэнтези. Не читал?
— Нет. Интересно?
— Очень. Если дам почитать, вернешь?
— Разумеется.
Гос-споди, да она ребенок совсем!.. Каждому тати рада гривну дати…
Фея слетала в дом и вернулась с красочным томиком, но мне было не до книжек.
— Тебя как звать-то?
— Карина.
— Красивое имя.
— Ты, наверное, знаешь… Одна девчонка… До войны еще… На ледоходе в Карском море родилась. Отсюда имя пошло.
— Образованная ты…
— Какая там образованная… училище искусств, прикладное отделение.
— А курс?
— Секрет!..
Скажите, какие страшные тайны!..
— А меня Кириллом звать. Это твоя дача?
— Можно и так сказать…
До чего загадочная девица!.. Все время скрытничает… О чем бы еще спросить? Уходить с дачи мне категорически не хотелось.
— Не страшно в пустом садоводстве?..
— Нет. У меня газовый баллончик. В доме лежит.
Ох, детсад… Хотел было я предложить ей показать пару приемов, но удержался. Бывает, что насильники с того же начинают. Зачем пугать.
— Слушай… А сотик у тебя есть?
Девушка продиктовала номер и вдруг замялась.
— Ты только звони перед приходом. А то вдруг Татьяна Васильевна приедет или Сева.
— А это кто?!..
— Татьяна Васильевна — свекровь. Сева — муж.
Похоже, Карина действительно угодила в непростую, даже таинственную ситуацию…
Мне даже вспомнилась сказка о злой мачехе, что оставила падчерицу в лесу на съедение волкам. Ладно. Придет время — я все узнаю. А пока что я взял книгу, распрощался и пошел.

 

2

Двенадцатого июня, в день свободной России, на главной площади города должен был пройти митинг на тему всенародного единства. Вся эта бодяга была назначена на час дня. А с утра мы рванули на подвиги. Витя Горных, ветеринар, усадил нас в свой УАЗ-452 (в народе именуемый «таблеткой»), и мы погнали.
Говорят, в советское время и даже в начале перестройки люди охотно разводили свиней. А сейчас в деревне свинью днем с огнем не найдешь. Невыгодно. Единственное спасение для области — свиноферма местного олигарха Грелки. В один из ее филиалов мы и направились.
На наше счастье, филиал стоял на отшибе. Охранял его сторож дядя Веня, по случаю праздника с утра поддатый.
На днях Витя нам объяснил, что купить втихушку молочного поросенка легко. Многих детенышей свиноматки давят. Одним больше, одним меньше — дело житейское.
Купили на партийные деньги подсвинка, посадили в мешок, а дальше началось самое интересное.
Митя извлек бутыль самогона и предложил обмыть покупку. Сторож не отказался. Витя незаметно, пока мы отвлекали дядю Веню разговорами, капнул клофелину и поменял стаканы. Вскоре сторож вырубился.
Мы пошли по стайкам и вскоре присмотрели клевого жирного хряка. Навалились со всех сторон, а Витя тем временем вколол скотине укол. Хряк обмяк и натворил делов. На меня тоже немного попало, но чего не стерпишь ради революции. Пока мы с еще одним парнем ходили к реке отмываться, братья по оружию связали спящую животину и краской из баллончика на боку написали название правящей партии. Затем, поднатужась и вполголоса напевая «Дубинушку», загрузили тушу в кар. Сиденья были предусмотрительно застелены целлофаном. Трезвый, как стеклышко, Витя сел за руль, и мы погнали на митинг. По дороге не забыли заляпать номера грязью.
Хряк уже немного пришел в себя, когда мы высадили его посреди привлеченной на митинг толпы, но вид имел довольно квелый. Правда, он быстро очухался и начал хаотично метаться, распугивая людей и ловко уворачиваясь от ментов. Раздались смешки, а кое-где и взрывы хохота. Защелкали фотоаппараты, застрекотали камеры… Все это я потом узнал от братьев. Мы — те, кто был в машине — поспешили скрыться.
Выехали за город. На берегу реки устроили пикник. Когда резали подсвинка, я отвернулся, но тушку разделывать помогал, а ел и вовсе с удовольствием. Поросенок понравился всем. Только Сашка к нему не притронулся. Сидел хмурый и жаловался, что во рту у него горчит, как будто горький черный дым поднимается из желудка. И так уже месяца три. Витя Горных посоветовал сесть на диету — говядина, белый хлеб (но не выпечка!), овощи-фрукты, кроме цитрусовых, бобовых, редиски, лука и чеснока. А всего, говорит, лучше пойти к врачу. Саша сообщил, что не верит нашим врачам. Меньше ящик смотри, посоветовал Витя Горных. Они там кого угодно грязью обольют. А прятаться от медиков не надо — можно и в ящик сыграть. Лучше уж по больницам бегать, чем по «фак-фудам». Ты ими, случайно, не увлекался? Саша угрюмо кивнул.
Ничего, успокоил его Витя. Дай строк, разберемся с этими рассадниками гастрита, холецистита и прочего пивного алкоголизма. А в поликлинику все же сходи. Тебя, конечно, лампочку глотать отправят, но это шиш с прицепом. Пять минут страха — и все будет ясно.

 

3

Было двадцать три ноль пять, но темнело медленно — лето, черт подери… Мы с братьями стояли под дверями закрытого фак-фуда и по глоточку смаковали водку «Белый песец». Говорят, есть еще пиво «Полный песец», но нам этот зверь не попался. Сашка не пил — опять во рту кислило и горчило. Олег, семейный парень лет тридцати пяти, появлявшийся у нас довольно редко — кажется, он специально пришел поквитаться с компанией «Фак-Фуд» — вправлял Александру мозги.
— А что теперь врачи сделают, после того как ты и печень подсадил, и желудок? Это вполне может быть пожизненно. То есть не обязательно, но лучше настроиться на пожизненно. Проще будет прожить пару лет на строгой диете.
— Ох… Да как я мог и печень подсадить, и желудок? В мои-то годы?!..
— Почем я знаю… Может, из фак-фуда не вылазил. Может, пил. А может, какую деваху спьяну пожалел да «канарейку» словил. Предположим, вылечился у частников. Ни позора, ничего. А печенка тебе и выдала, и желудок за собой потянула…
Судя по тому, как вспыхнул Сашка, Олег попал в точку. Но румянец стыда быстро перешел в пламя гнева.
— Одного я не догоняю — зачем эти коновалы врут? Так бы и сказали — диета на два года, а может, и насовсем. Нет, вопят, что только на время обострений. А я съем мороженое — и опять все с начала… Врать-то на хрен?!..
— А ты войди в положение современного врача, — посоветовал Олег. — Сейчас ящик и желтая пресса кого во всем обвиняют? Врача да учителя. Учитель первоклашке рубаху в штаны заправил? Все, педофил, родители должны в суд подать. Врач рискованное лекарство пациенту прописал, тому поплохело? В суд! Врач проворонил начало болезни? В суд! Вот они и боятся сказать, как есть, ждут, пока больной сам сообразит, что к чему. А если пациент, пока разберется, дров наломает, значит, судьба у него такая…
— Слушай… Может, мне правда в суд на участковую врачиху подать?
— Не стоит. К ней люди идут конвейером, уследить за каждым невозможно. А ты у себя один. Она же не пойдет тебя караулить, чтобы ты по фак-фудам не шлялся, не пил, девок не цеплял.
Вот у меня сын недавно сотик потерял и хнычет, что мать виновата — в неглубокий карман положила. А я ему говорю — пополам вина. Мать положила, а ты прохлопал.
— Слушай, а у тебя то же самое?
— Примерно.
— Ты вылечился?
— На диете уже лет пять.
— И не тянет на соленые огурчики?
— Уже нет. Постарайся ловить кайф с чего-нибудь другого. Спорт, кино… Бабы, в конце концов. Только поосторожнее с ними. Не забывай про резину.
За разговорами я не заметил, как началась потеха. Сперва по окнам пустого кафе полетели булыжники. Когда же в стеклах звездно зазияли огромные щетинистые дыры, вторым эшелоном пошли бутылки с бензином. Больше всего старались пострадавшие — Сашка с Олегом. Олег поддевал здоровенной арматуриной столики летнего кафе и корчевал их, как пни. «Ненавидим вас, отравители», — писал Сашка баллончиком на фасаде здания.
Внутри запылало. Мы подождали, пока огонь наберет силу — смотреть на протуберанцы, лижущие столики и стулья, было кайфово — но тут поблизости завыла ментовская сирена, и мы, не дожидаясь продолжения, слиняли.
Пробегая дворами, я почему-то вспомнил, как полгода назад, во время митинга, мы, прорвав ментовское ограждение, кинулись громить ближайший рынок — сначала восточных гостей с хурмой и персиками, а затем и местных бабулек с огурцами и помидорами. Гостей мне почти не было жалко — не потому, что лица кавказской национальности, а потому, что наверняка эти спекулянты сами ничего не растили. Но бабки… Я наивно думал, что Витя Горных сможет остановить нашу одичавшую банду, но Виктор даже не попытался. Позже я спросил, почему. Витя, не чинясь, объяснил, что в таких случаях даже крупные народные вожди типа Хмельницкого или Махно мало что могут сделать. Возможно, добавил Витя, попадись среди торговок молоденькая да полезь братья ее насиловать, он бы вмешался, а так… Из-за огурцов и помидоров заводиться… Витя пожал плечами и смолк. Жалко старух, упрямо повторил я. Последние огурцы у них растоптали. Витя молча развел руками. Сказать ему было нечего.
Да-а… В таких делах у воина один выбор — либо начинать, либо нет.

 

4

Легко жалеть чужих бабок, попробуй родную мать пожалей. Мужику вообще трудно жить под одной крышей с бабой, даже если это родная мать. Только и слышно: почему чашку не вымыл, почему зубную пасту не закрыл. Это для женщины смысл жизни — зубная паста и чашка. А воин, даже когда чистит зубы или пьет чай, думает не о чашке и не о тюбике с колпачком, а о сверхзвуковых самолетах или о переходе Суворова через Альпы. Ему не до мелочей.
А моя мать в придачу увлекается информационно-энергетическим учением доктора Угробина… виноват, Сугробина.
Забыл сказать. Уже подбегая к дому, я споткнулся, упал прямо на локоть и получил синяк на полсустава. Мировая гармония резко покачнулась. А был я, как назло, в футболке. Ну, думаю, щаз начнется лекция по шизотерической брехологии. По мнению доктора Угробина (ну, привык я так его называть!), кровоподтеки означают, что человек не находит согласия с миром, не может подключиться к энергии Вселенной. Доктор Угробин в своем фолианте «Путь к радости» расписал все болячки по алфавиту и рядом изложил их причины. Получилось примерно следующее:

Аллергия    Отрицание собственной силы
Бронхит    Чувство вины
Ветряная оспа    Страх
Геморрой    Гнев


И так далее, и тому подобное. По слухам, эту таблицу Угробин слизал у американки Луизы Хей. Я как-то просил одну сестру по партии принести глянуть. Действительно, похоже. Но Луиза Хей — человек по натуре честный. Из ее книг я узнал, что и на Западе полно родителей-долбежников, от которых дети только и слышат — ты урод, ты дерьмо (раньше я думал, что это исключительно российская беда). Да и посторонние люди, по словам Луизы, охотно срываются на детей, а то и лезут с сексуальными домогательствами. Вот вам и благополучный Запад.
Доктор Угробин охотнее повесится, чем признает общество несовершенным. Во Вселенной царит Великая гармония. Если человек болеет, он сам виноват (тошнит меня от шакальей повадки чуть что кидаться на жертву!).
Шакал Угробин занял очень удобную позицию. Он может излечить любой недуг, но не каждого пациента. Если человек искренне, глубоко смог осознать, увидеть в себе, в своей жизни те отрицательные факторы, что привели его к болезни, то вместе с доктором Угробиным он сможет выкарабкаться, найти путь к новой жизни. Ни таблетки, ни уколы, ни операции не нужны. Надо только встать на коврик и молитвы шептать. А если бедолага все-таки помер, значит, веры не хватило.
Так что представьте себе, какая лекция ожидала меня. Набил синяк, значит, не можешь встроиться в Мировую гармонию. В тебе много ярости, агрессии. Ты ненавидишь людей, с которыми даже лично не знаком (мать имеет в виду тех, кто разваливает страну; любить я их должен, что ли?!). Плюнь на политику, сынок!.. Смысл жизни — возня с болячками! Плюнь на общество! Совершенствуй себя! А то, не дай гуру Угробин, другой фингал посадишь. Уже под глазом.
Но мне повезло. Мать ждала меня, ждала (сотик я перед операцией отключил) да и заснула в кресле перед телевизором. Иной раз и поганому ящику спасибо скажешь. Впрочем, завтра мать все равно проснется и заведется. Я тихонько прокрался в свою комнату. Спать не хотелось — видимо, перевозбудился. Открыл «Волкодава» и зачитался.
Дочитав первую главу, я уже точно знал, куда мне завтра бежать из родного дома.

 

5

Полдня я шлялся по улицам, а затем сел в автобус и рванул в садоводство.
Карина спала, сидя за садовым столом. Голову ее закрывала стильная соломенная шляпа. Из-под голубой ленточки выглядывала подвядающая ромашка. Рядом скучала недополотая морковная грядка, а на столешнице лежали: карандаш, резинка и только что дорисованный комикс. Я начал его просматривать и увлекся.
Это было нечто на тему путешествий во времени. Парочка хронопроходцев — белый мужчина Ян и восточная женщина Инга — попали в плен к монголо-татарам. Невольничий караван уже ступил на ордынские земли, когда Ян вступился за русскую рабыню по имени Людомила, перестарался и пришиб ее муженька. Пришиб с помощью карате. Хозяева каравана заинтересовались боевым искусством, приказали пленнику вести тренировки и дали Яну отдельную палатку. Ян взял в шатер Ингу, Людомилу и ее осиротевшего трехлетнего сына Ивашку. Людомилу Ян не тронул, но Инга все равно бесится. И вдруг у Людомилы приступ аппендицита. Инга кричит Яну — спаси ее, но он бессилен. Он воин, а не лекарь. Людомила умирает, и тут как раз представляется случай бежать. Инга, Ян и трехлетний Ивашка остаются одни в степи. Ян кричит — брось мальчишку, Инга отвечает — ни за что. Наш долг перед Людомилой — его спасти. В конце концов Инга с Иваном на плечах уходят в сторону заходящего солнца, а Ян понуро плетется за ними…
Типично женское творчество. Можно подумать, этот самый Ян, с его-то знанием карате, бабу не найдет. А все-таки здорово уметь рисовать. Ну Каринка! Прямо Леонардо да Винчи в юбке…
Будить хозяйку не хотелось. С горя я присел на крохотную скамеечку возле грядки и прополол оставшуюся морковку.
— Кирилл!.. Ты, что ли?..
Карина проснулась и смотрела на меня так, будто первый раз видела, как мужчина полет грядку. Из разговора за чаем выяснилось, что я был прав.
Родом Карина была откуда-то с Дальнего Востока. Росла она с матерью и со старшим братом. Мать ездила на дочери, как на лошади, а сыну позволяла бить баклуши, при этом вслух говорила, дескать, мужик, если что, всегда найдет кормилицу, а бабе надо учиться ручками работать. От такой жизни Карина нет-нет да убегала из дому на недельку-другую, прогуливая попутно школу. Ночевала по друзьям и подругам, а то и по подвалам, где тусовались всякие неформалы. Мать ловила дочку с милицией. Братец хватал ремень.
После школы густопсовая троечница Карина устроилась техничкой в театр юного зрителя, но смыслом ее жизни стало движение ролевиков. Карина училась шить по выкройкам средневековые наряды, а на вырученные деньги посещала студию, где разучивали вальсы, мазурки и менуэты.
Но сколько бы ролевики ни косили под благородных рыцарей и прекрасных дам, а недостатки гнилого современного общества настигали их и в придуманном мире. Стоило молодой девушке прийти на тусовку и улыбнуться одному-другому-третьему-пятому-десятому, как ее обзывали шлюхой. Как будто улыбаться уже нельзя. Больше, конечно, за спиной шептались, а в глаза через губу слова цедили. Милые дамы радостно подхватывали речи отважных воинов. И те, и другие со смаком топили друг друга в грязи. Так было в родном городе Карины.
Я кивнул. Мужикам нужно как можно больше бесплатных подстилок. Поэтому есть большой соблазн объявить девчонку шлюхой — авось сломается. Даже мы, банановцы, элита нации, несвободны от этого. Что уж говорить про остальную серую массу.
Но вот ролевики города Н. приехали на игру к нам. Разместились в палатках на берегу великого озера. Карина поругалась со своими, ушла в лес, присела на пенек, как сказочная фея… Начался дождь, но Карина продолжала сидеть.
А мимо шел местный эльфийский принц. Это был Сева, студент. Я так и не понял, на кого он учился. То ли физик, то ли химик, то ли математик. Что-то техническое. Сева оказался человеком решительным, начхал на сплетни и предложил Карине руку и сердце, даром, что жил с родителями.
Сколько лет прожили молодые супруги, я толком не въехал. Тут Карина чисто по-бабски начала темнить. Года два, наверное. Детей не было. Ну это они зря, конечно. Страна должна быть сильной, женщина обязана рожать. Этого интеллектуал Сева не понимал, эгоист несчастный. Вроде бы и революцию человек не делал, так кто ему мешал размножаться. Все равно бы все тяготы легли на жену. Ах, да, она училась, зараза. Поступила в училище искусств на прикладное отделение. Я пытался выспросить, на каком сейчас Карина курсе, но безуспешно. Ох, бабы… Вечно тайны разводят на пустом месте.
Зато я выяснил, почему красна девица на даче сидит. В сказках, вздохнула Карина, добрый человек, спаситель, никогда не бывает деспотом. А Сева умудрился совместить то и другое в одном флаконе. Спас от кривотолков, а потом вознамерился приковать к плите. Сам к играм охладел и ее пускал неохотно. Ссоры накапливались.
Наступило очередное лето. Карина попросила у мужа крупную сумму — ехать в соседний город на игру. Нужен был французский костюм семнадцатого века и нехилый вступительный взнос, не говоря уж о билетах на поезд. Карина умела шить, но шелк и бархат тоже «кусались», а ткань подешевле не понравилась бы мастерам игры. Сева умел чинить компьютеры, и денежки у него водились. Но он отказал.
Раньше Карину не остановило бы отсутствие денег. Раньше она бы наскребла на билет, приехала на игру, вытащила из рюкзака костюм нищенки, переоделась и пошла бы от палатки к палатке, выпрашивая три корочки хлеба. Ей бы не дали умереть с голоду, но обхамили бы всласть. Теперь бывшая Золушка-Козетта состоялась как жена, и унижаться ей надоело.
Карина собрала вещи и переехала жить на дачу. Ждала, когда Сева придет мириться, а заодно и деньги принесет. Сева держал характер. Вот и вся история. Страшная тайна, куда там.
Я расслабился и поведал Карине о своих проблемах на литературном фронте. В ответ я услышал нечто, совершенно меня поразившее.
— На самом деле талантливых людей очень много. Процентов десять, если не двадцать. Но если они будут только писать, рисовать, играть на сцене, общество такую толпу не прокормит. И так-то работать некому. Поэтому верхушка кормит тех, кто ее поддерживает. Наверное, во всем мире так. А те, кому уже достался кусок пирога, норовят отогнать остальных. А ты к тому же хочешь разрушить систему. Конечно, бездарностью обзовут…
Карина явно не подлизывалась. Говорила, что думала. А мне внезапно почудилось — вдруг это — моя Единственная? Кажется, я даже головой тряхнул, отгоняя морок… Но тут меня спустили с небес на землю.
— А с другой стороны, может, оно и к лучшему, — продолжала Карина. — Творческий человек, я считаю, должен жить одной жизнью с народом. Пусть знает, почем фунт лиха. Иначе — какое он будет иметь право кого-то чему-то учить? А в конечном итоге — паразитов-соглашателей забывают, а истинный творец остается в веках…
Карина глядела в чашку с чаем, и слова ее, сами по себе патетические, прозвучали довольно буднично.
Но меня затрясло. Вот она, бабская трусость! Соглашателей осуждает, а сама далеко ли от них ушла? Конформистка!.. Ругает общество и тут же готова смириться! Нет! Ломать надо такой социум, а не подлаживаться к нему!
Не откладывая дела в долгий ящик, я начал излагать теорию великого Бананова. Карина слушала без особого интереса, но когда я сказал, что в новом, истинно справедливом обществе каждая женщина должна будет родить не менее четырех детей и всех отдать на воспитание государству, — откуда голос прорезался!..
— Не выйдет у вас ничего!..
— Почему это?
— Женщины не захотят! Я бы лично не стала!..
— Не о себе надо думать! Надо маленько считаться с интересами общества!
— Совсем маленько! Нарожай толпу и отдай дяде! Что я, кошка, что ли?..
— Если начнется по-серьезному, тебя никто и не спросит!..
— Ничего себе, справедливое общество!..
Вот уж действительно — волос долог, ум короток! Вместо того чтобы думать о Родине…
Я понял — пора прощаться, не то поругаемся. Простились мы суховато, но я протянул руку, а Каринка ее пожала. Ох, бабы… Мне тут же расхотелось уходить с чужой дачи и от чужой жены, но долг звал меня. Нам предстояло та-акое дельце… Не митинг с участием хряка и не фак-фуд, а гораздо круче.

 

6

Представитель компании «Роснефть», желавший испоганить великое озеро, любил рыбачить, но деньги он, видимо, любил еще больше. На рыбалку он ездил один, без охраны, с удочкой. Тут мы его и подловили. Людей поблизости не было. На дело пошли вчетвером.
Закрыли морды синими косынками с надписью «Защитим Байкал» и с трех сторон обступили незадачливого рыболова. Он схватился было за газовый баллончик, но Колька выбил оружие метким ударом ноги. Та же судьба постигла сотовый телефон. Мы сузили кольцо.
— Тебе посылку с тухлой рыбой передавали? — спросил Витя Горных.
Служащий молчал.
— Ты знаешь, что у итальянской мафии рыба означает последнее предупреждение? — продолжал Виктор. Дед молчал, будто язык проглотил.
А Витя, казалось, подражал шаману из фильма «Земля Санникова».
— Сейчас мы обольем тебя майонезом… Потом кетчупом…
Потом съедим, подумалось мне. Но у Вити были другие планы.
— Снимем на видео и разместим в Интернете. Если и тут до тебя не дойдет — примем другие меры. Первый, включай камеру! Третий, где продукты?
Я наклонился, доставая из сумки пакет с майонезом (такой, знаете, с краником) и вдруг краем глаза увидел, что старикашка шарахнулся от нас в реку. Как в гипнозе мы, все четверо, наблюдали, как воротила, неоднократно мелькавший не только по местному, но и по центральному телевидению, поскользнулся, приложился головой о мокрый валун и, видимо, потеряв сознание, скользнул, увлекаемый течением, под воду, к середине реки. Я рванулся было следом, но Витя Горных удержал меня.
— Божий суд! — сказал он.
Я банановец, и я подчинился приказу вышестоящего. А если уж совсем честно, то я просто оцепенел, растерялся. С одной стороны, на моих глазах погибал человек. Не по игре, а по жизни. По-настоящему. С другой стороны, если бы мы его вытащили — фиг было вообще сюда идти, угрожать расправой и поливать соусом? Сколько можно махать незаряженным ружьем?
Пока я размышлял, прошла целая секунда, а может, и две. Виктор хладнокровно кинул в воду сотик и газовый баллончик. Удочка и полупустое ведро с рыбой остались на берегу.
— Расходимся по разным направлениям, — приказал Виктор.

 

7

Пока я тусовался с братьями, страха не было. Но едва я остался один, до меня дошло. Вначале я шел по лесу спокойно, намеренно замедляя шаг, но потом, решив, что людей все равно не видно, кинулся бежать. Кончилось это плачевно. Я зацепился ногой за корень, упал и растянул ногу. Из-за этого пропустил ближайшую электричку и поехал на следующей. В поезде я вдруг вспомнил, что послезавтра у меня вступительный экзамен по физкультуре. Скорее всего, поступление накроется медным тазом. Ну и начхать. До армии еще год. Пойду работать куда-нибудь. Да и мало ли фазанок, куда берут без экзаменов, где учат на поваров или сварщиков.
По сравнению с тем, что мы сегодня сотворили, поступление — это та-акая фигня… А что с ними еще делать, с клещами-кровососами, несущими заразу похлеще энцефалита?!.. На то и щука в море, на то и… кто там клещами питается, птицы, что ли? А с моими братьями по партии что государство делает? То менты наших лупят, то уголовники в камерах опускают… Старого продажного козла вам жалко, а озеро вам не жалко — рыбу, нерпу, самую чистую на планете воду?!..
Как орать «убийца, убийца», так всегда пожалуйста. А как придет к вам в гости строитель, машинами ворующий бетон, так, небось, на стол побежите накрывать. Хотя, случись землетрясение, от нехватки бетона запросто может обвалиться дом, да не один.
В довершение всего, уже сойдя с электрички и хромая к дому, я увидел на помойке дохлую кошку. Кошачьи трупики я видел и раньше, но все они были старые, облезлые и сочувствия не вызывали. А эта кошечка была молодая, беленькая, пушистая и даже, кажется, беременная. Наверное, под машину попала. И покоилась она в лежащей на боку картонной коробке, словно мягкая игрушка. Казалось, зверюшка уснула. Лишь кровь, текущая изо рта и уже запекающаяся, да мухи, ползающие по глазам, выдавали печальную правду. Меня затошнило, я спрятался за мусорный бак, и тут меня вырвало. Спасибо, хоть одежду не заляпал.
Я добрел до киоска. Хотел взять пива, но решил быть воином, а не кандидатом в алкаши, поэтому взял минералку без газа. Хотя… хорош воин — дохлых кошек боится. Спасибо, хоть мозги пока работают.
Кажется, мать еще на даче. С утра все мозги проела, мол, чем шарашиться где попало и с кем попало, помог бы лучше грядки копать да морковь с клубникой полоть. Доктор Угробин, дескать, очень одобряет работу на свежем воздухе. Ох, бабы… Кажись, ежу понятно — чем больше человека заставляешь, тем меньше отдача. Почему-то Каринке помогать мне нравится, хотя она ничего и не просит…
А что, если оставить матери записку, что, мол, гуляли, ногу подвернул, прости, ради Бога? Поделиться соображениями насчет фазанок… Написать, что, дескать, пошел к другу, через недельку выплыву сам… Сбрасывать все мамкины звонки… Через неделю у нее пройдет всякое желание бухтеть, еще спасибо скажет, что вернулся… А самому — к Каринке! Отсижусь пару дней. Она же знает, что я банановец, что у меня партийные тайные дела. Колоться я, конечно, не буду, на худой конец под великим секретом поведаю, что взяли мы на ипподроме мешок лошадиного дерьма, привезли ночью на мотоцикле и вывалили под дверью редакции газеты «Бордель-инфо». Была, кстати, такая задумка, надо бы в жизнь воплотить.
Ну а если Каринка струсит — в самом деле подамся к братьям…
Через час я уже трясся в автобусе в сторону знакомого садоводства.

 

8

Я постучал в фанерную дверь, но никто и не подумал откликнуться. Я потянул дверь на себя и вошел. Каринка сидела на старом продавленном диване и ревела в три ручья. Честно говоря, я всерьез перетрухал. Все-таки меня давно не было… она одна в пустом садоводстве… Мало ли… Черт, хотел же я научить ее парочке приемов, а вместо этого мы только языками трепали…
— Кара… Что случилось?!..
Она не хотела отвечать. Я подсел ближе, приобнял подругу за плечи… И, к великому облегчению, услышал:
— Я была у врача…
Тут я испугался, что у нее рак. С тех пор, как нашу область превратили в хранилище ядерных отходов, все болячки резко помолодели.
— У меня трубы непроходимы… И миома в придачу… При миоме надо скорее рожать, а я бесплодна… Из-за труб… Мне на операцию нужно… А я еще с Севкой поругалась… Он уже три недели сюда носа не кажет…
Ох, эти бабы!.. Из-за такой ерунды сырость разводить… Да ей же радоваться надо!.. Но я молчал. К чему спорить с женщиной. Мы же не спорим с кошками, собаками… список можно продолжить.
— Я, наверное, когда по подвалам ночевала, подстудилась, — продолжала рыдать Карина. — Отсюда и спайки… Как я теперь…
И тут меня подхватило и понесло. Я вспомнил «Тихий Дон» Шолохова. Аксинья похоронила дочь, Листницкий пришел ее утешать, не удержался и трахнул. Правда, Григорий потом повез Листницкого кататься и высек кнутом, но вряд ли физик-химик-математик Сева способен на такие подвиги. Да я его одной левой с привязанной к поясу правой и не действуя ногами уложу (пусть только растяжение пройдет…).
В общем, повторили мы ситуацию один в один. Даже за резинками она меня не отправила. У сестры по партии не заржавело бы. Впрочем, в отличие от сестер по партии, Кара не подчинялась желаниям мужчины, а делала только то, чего хотела сама. Может, потому и муж ее бросил?
Но вытащить подругу из стресса, слава Богу, удалось.
— Я тут недавно думала, — размышляла Карина, лежа на спине и закинув руку за голову. — Если бы я жила в послевоенной деревне, могла бы я подобрать подростка? И говорю себе — наверное, да. Вот оно и случилось…
Выдай Каринка такое неделю назад, я бы обиделся. Теперь же, после сегодняшнего происшествия, я молча улыбнулся, глядя в закопченный потолок чужой дачи. Знала бы ты, детка… Мне ведь теперь, если что, светит лет восемь, а то и все десять…
Я прижался к теплому стройному телу Карины и провалился в сон. Я как будто в самом деле угодил в сказку. Как будто мое поступление не провалилось… Как будто мы не отнимали ни у кого жизнь…
Кажется, мне снился коридор со множеством дверей. За одной из дверей было что-то страшное. Но я не пошел туда. Я открыл другую дверь и попал на волшебный луг из детской раскраски. На лугу сидела Карина и мастерила кукол. Как все-таки хорошо спать. Не грустно и не страшно.

 

9

С утра я редко бываю в настроении. На закате дня мир представляется волшебным. Вечером думаешь — я убил врага, я взял женщину. Утром понимаешь — влип в историю, связался на свою шею.
Карина еще спала. Я решил побыть рыцарем и приготовить завтрак. Стряпня всегда худо-бедно поднимала мне настроение. На столе в прозрачной упаковке лежали яйца. Рядом стоял стаканчик сметаны. В мешке под столом нашелся картофель. В шкафчике золотисто светилось подсолнечное масло. Нож, сковородку и терку тоже долго искать не пришлось. Хозяйственная Карина прихватила из дома одноконфорную плитку, чем весьма облегчила мне жизнь.
Через полчаса драники были готовы. Какое все-таки счастье, что я никогда не увлекался фак-фудом. Иначе пожирал бы драники только глазами.
Каринка проснулась, улыбнулась… Она не жалела о том, что произошло.
Мы сели завтракать… и тут началось. Вначале разговор был еще туда-сюда. Карина спросила, много ли среди нас девушек. Я ответил, что мало. Почему так, спросила Карина. Психологи утверждают, ответил я, что женщина по самой своей природе курица. В экстремальной ситуации сколь угодно умная женщина впадает в панику и начинает бестолково метаться. Исключения очень редки.
Это потому, что женщины мало читают, возразила Карина. Считается, что женщина должна пахать как лошадь и повторять за любимым как попугай. Ни для первого, ни для второго супермозги не нужны. Если бы женщины больше читали, они бы знали, что можно сделать в трудной ситуации.
Раньше чтение вообще считалось вредным занятием, вздохнула Карина. В книгах написано — все должно быть для человека. В результате каждый как рассуждает? Я человек. Все должно быть для меня. Но каждому самый распрекрасный правитель при всем желании не угодит. Максимум, что можно сделать — обеспечить троечное благополучие. Поэтому книгочеи верхам не нужны. Впрочем, сейчас верхи научились дешевку широким массам подсовывать. Это делалось и раньше, но куда лубку или бульварному роману до голубого ящика…
А вообще-то, не общество должно служить человеку, а человек обществу…
И тут черт дернул меня за язык. Я напомнил Каринке ее собственные рассуждения о том, что, даже обитай она в лучезарном мире грядущего, все равно бы не стала рожать четверых.
Карина вдруг как-то подобралась, словно что-то задумала.
— Слушай, ты патриот?
— Конечно.
— Тебе нужна сильная страна?
— Разумеется.
— А как насчет прироста населения?
Лишь в последнюю минуту я понял, к чему она клонит, но отступать было поздно. Я занял оборону. Я кричал, что я делаю революцию, что мне совсем не до детей. Карина отвечала, что не будет мне в тягость, что ни одной живой душе не назовет моего имени. Ага, как же. Все бабы заверяют в своем бескорыстии, а потом деньги тянут. Даже сестры по партии. Были случаи.
Я кричал, что, живя в ужасном современном мире, плодить себе подобных — преступление!.. Карина отвечала, что бывали эпохи и похуже, а женщины все равно рожали.
Подожди, пока мы революцию провернем, вопил я, тогда и рожай!
Да не выйдет у вас ничего, закричала уже и Карина. В очередной раз умоете страну кровью, а вместо справедливого общества все вернется на круги своя. Как был бардак, так и останется.
Да как она смеет выбивать из-под мужчины опору?!.. Ох, бабы… Вот и жарь им драники!..
— Ты хочешь сказать, что все банановцы живут зря?!..
— Нет, почему же. Если верхи никто не будет пугать, они вконец обнаглеют.
И снова мне помстилось, что это — моя Единственная… Но я тут же вспомнил, что передо мною сидит хитрая самка, смысл жизни которой — пристроиться мужику на шею. Нет уж, не на того напала.
— Мне пора, — сказал я. — Дела партийные.
Карина кивнула, не раскрывая рта.
— Пойду, — сказал я и поднялся из-за стола.
Карина не двинулась. Казалось, она окаменела.
— Пока, — сказал я. — Спасибо за все.
Обычно девки на прощание лезут целоваться или хотя бы говорят «приходи еще», но Карина продолжала сидеть как статуя.
Я вышел из сказочного домика, затем из волшебного сада. Сказка оказалась липой, ведунья-чаровница — клушей-неудачницей… и все равно мне было погано. Наверное, Карина тоже думает, что я не витязь-патриот, а трус и маменькин сынок. И как объяснить бабе, что Россия превыше всего?!..

 

10

Не успел я пройти и половины пути до остановки, как сотик запищал.
— Приезжай в сквер за детским театром, — услышал я голос Олега. Тон не предвещал ничего веселого.
Скверик за театром я помнил с детства. Когда-то там стоял замок из камней, скрепленных бетоном. Со стороны смотрелось красиво, но входа внутрь не было. Потом дворец куда-то делся, а на его месте появились тесаные из дерева русские богатыри, а поодаль стоял бегемот. Кто хотел — отправлялся в Древнюю Русь, кто желал — в Африку. В последнее время в сквере появилась детская площадка нового типа, имитирующая корабль, с трапами и канатами. Но все эпохи чудом пережила доисторическая песочница под грибом-мухомором. Кажется, заботливые папаши время от времени ее подновляли.
На бортики песочницы мы и присели — я, Олег, Колька, Сашка. Колька достал было поллитру, но Олег сухо сказал, что не время и не место, и бутылка убралась обратно в пакет.
— Витю Горных взяли, — сказал Олег.
— Что делать будем?
— Пока не знаю. Если что — вызову, — скупо ответил Олег.
…Мы сидели под грибом, как муравей, бабочка, воробьишка и заяц во время ливня, и нам казалось, что нас не найдет лиса. Но краешком сознания мы ведали — этот островок детства нас не спасет. Не детские игры мы затеяли. Вскоре мы понуро разошлись.
Когда я удалился от грибка на два квартала, вновь заверещал сотик. Номер был незнакомый. Я нажал кнопку…
— Где тебя носит! — раздался дребезжащий старушечий голос. — У тебя мать при смерти! А тебе не звонит — говорит, трубку не берешь!
Не отключаясь, я присел на первую попавшуюся скамейку. Голова закружилась. Такого приступа паники не было еще никогда — ни во время свинской эпопеи, ни когда громили фак-фуд, ни во время последней операции.
— Сейчас буду, — ответил я.
— Так-то лучше, — буркнула соседка и отключилась.
Кажется, собственный голос привел меня в чувство. Приволакивая растянутую ногу, я побрел на автобус.

 

11

Мать лежала на кровати — бледная, но с виду совершенно обычная.
— Что с тобой? — спросил я.
— Кровь в моче… боль… тошнит, рвота… Врач приходила, сказала, камень пошел, вызывайте скорую… Мне бы сейчас на коврик встать, на колени… Обратиться к доктору Сугробину, помощи попросить… а я с кровати сползти не могу…
Ох… недавно я смотрел по ящику передачу про остров Пасхи. В семнадцатом, кажется, веке на острове кончились ресурсы, на всех не хватало, а туземцы, вместо того чтобы строить корабли и плыть в поисках лучшей доли, возводили все новых и новых идолов… Я еще думал — слепцы, идиоты… А сам у себя под носом просмотрел и безбожно запустил похожую ситуацию… Объясняй теперь кому-то, что революция важнее матери.
Мама тем временем продолжала чертить в воздухе нечто вроде крестных знамений, щелкала пальцами и поминала гуру Угробина. Наверное, со стороны все это смотрелось бы комически, но мне было не до смеха.
— Кирилл… Приготовь что-нибудь поесть…
— Может, белого хлеба с чаем?
— Нет, лучше манную кашу на молоке… Без сахара, только с солью… а потом вызови скорую…
Первый раз в жизни я готовил манную кашу, но, как ни странно, получилось. Обычно я готовлю только то, что сам люблю. Мать поела, но ее вырвало.
Я лихорадочно стал собирать пакет. Простыни были неглаженые, носки рваные, но доводить все до ума было некогда.
Я выбежал во двор, встретил карету. По лестнице поднялись врач — женщина в возрасте — и молодой парень-медбрат, оба в зеленых костюмах.
Мать сидела на кровати и продолжала рисовать руками знаки, бормоча какую-то околесицу о мыслеформах, полях стабильности, тонких и плотных телах.
…Лет в четырнадцать я ехал в троллейбусе. Напротив сидела в дымину пьяная баба с мальчиком лет семи. Бичиха монотонно повторяла нараспев:
— А у кошки четыре ноги, позади длинный хвост…
И так раз пять-шесть. Ребенок, собирая все маты, требовал, чтобы родительница заткнулась. Пассажиры хихикали, прикрываясь руками.
Сейчас я сам попал на место того пацана. Я даже испугался, как бы мать не увезли совсем в другую лечебницу…
Но обошлось — видно, медики ко всему привыкли. Поначалу на вопросы отвечать пришлось мне, но мать быстро подключилась и начала меня поправлять. Я нашел полис — рваный, безобразно подклеенный. Медбрат вколол маме обезболивающее. Врачиха велела собираться.
К счастью, ехать пришлось недалеко — до основной городской больницы. Слава Богу, у них был приемный день.
В женской предварительной палате на голых клеенчатых кушетках с приподнятыми изголовьями лежали еще двое — очень старая миниатюрная бабка и молоденькая девчонка — похоже, моя ровесница. Вокруг девчонки хлопотали доктора. Судя по разговорам, у нее пятый день болел живот, а она все думала, что обойдется, пока резь не стала невыносимой. Бабка постоянно просила пить, но никто не реагировал, и я сообразил, что это может быть ей опасно.
В машине мать вела себя спокойно, и рвота у нее прекратилась, но тут — может быть, при виде чужих страданий — ей снова захотелось скрыться в придуманный мир, где царствовал гуру Угробин.
— Видишь, — зашептала родительница мне на ухо, — эти коновалы никому не могут помочь. Как думаешь, если я встану на колени — прямо здесь, на кушетке — и вызову дух гуру… как думаешь, больным полегчает?
— Не на-до, по-жа-луй-ста! — простонал я громче, чем нужно. Врачи обернулись на секунду и опять занялись девчонкой.
— Нет, ты не понимаешь, — шелестела мать. — Им сразу станет легче… может, даже совсем поправятся…
Я не слушал. Я думал о другом. Я давно подозревал, что у мамы крыша течет, но не догадывался о размерах бедствия. Когда она успела ТАК свихнуться?!.. Или физическое страдание резко усугубило душевную болезнь? Ведь матушка — не темная забитая бабка, а человек с высшим образованием, химик, преподает в медучилище… Как она не понимает, что информационно-энергетическое учение доктора Угробина — чушь собачья?!..
— Юлия Витальевна?
Я закрыл глаза и открыл их снова. На пороге предварительной палаты стоял рослый шатен в сильных очках, в зеленом костюме, со стетоскопом на шее — Дмитрий Колосов, бывший мамин студент. Когда-то он жил на соседней с нами улице и, если чего-то не понимал по химии, запросто мог прийти уточнить, захватив попутно и шоколадку. Потом Колосовы переехали, но я слышал, что после училища Димка поступил в институт.
Бог дал — свиделись…
Что было дальше — помню смутно. Переволновался, наверное…
Дима увел меня в свой рабочий кабинет, налил кружку чая с сахаром. Сам остался в предварительной палате. Мать вызывали на анализы и диагностические процедуры. Дима смотрел результаты. А я сидел, пил чай и тупо смотрел на аквариум, в котором гонялись друг за другом две оранжевые татуированные рыбки — последний писк гламурной моды.
Наконец Дима вошел и сообщил, что серьезной, неотвратимой опасности нет. У матери пошел почечный камень, но сейчас этот процесс остановили. Теперь он распишет курс лечения, и, когда мать его пройдет, камни растворятся. Так что забирайте вещи и жмите домой. Деньги на проезд есть?
Я поделился с Димкой своими страхами насчет доктора Угробина. Я всерьез боялся, что мать не захочет лечиться, а вместо этого встанет на коврик, обратится к любимому гуру, и опять все сначала.
Дима отечески положил мне руку на плечо.
— Если что, вызывай меня. Мне она доверяет, — и продиктовал телефон.
Господи, хоть на кого-то в этом мире можно положиться! Надо же, и революцию человек не делает, а ведь не серое быдло, вполне достойный мужчина…
Мы с матерью сели на троллейбус, доехали до дома, поужинали и легли спать.
Утром меня разбудил звонок сотового телефона.
— Ты идешь на похороны?
Спросонья я с трудом узнал Сашкин голос. Кошмар продолжался…
— Кто?! — сипло выдохнул я.
— Витя Горных.

 

12

Когда хоронили Витю, небо рыдало. В ритуальном зале было много случайных людей, но на кладбище поехали единицы. Отец Вити пригласил священника, и, как ни странно, запах ладана и слова отпевания немного меня утешили, приоткрыли окно в нереальный мир, в коем должна была упокоиться душа раба Божьего Виктора.
Сам отец, невысокий и худенький, сидел возле гроба, в котором покоился богатырь-сын, закрывался сухонькой птичьей лапкой в пятнах старческой гречки и, казалось, не мог поверить в произошедшее. Виктору не было тридцати. Мать его умерла от рака два года назад.
При священнике никто не упоминал о самоубийстве. Служительница ритуального зала в надгробной речи во всем винила сердце. О том, что Виктор был сторонником Бананова, эта особа вовсе умолчала.
Но на кладбище языки развязались. Одни говорили, что Витя попросил передать ему шприц с лекарством для усыпления крупных собак и свел счеты с жизнью. Другие утверждали, что Виктор одолжил у наркомана — соседа по камере — пустую «машину» и ввел воздух в вену, чтобы не выдать нас. Синяков на лице видно не было, но трупы ведь гримируют…
Я подошел к Олегу и спросил, что будем делать дальше.
— Замрем на месяц, — ответил старый диетчик. — Если будет возможность, свали из города.
— А это не трусость? — выдавил я.
— Даже на войне отступают, — серьезно сказал Олег.
…Стали подходить прощаться. Лилька, та самая сестра по партии, которая полгода назад… как бы выразиться… да что там… сделала меня мужчиной… наклонилась и поцеловала Виктора в посиневшие губы. Меня передернуло — не знаю, от ревности или от иррационального ужаса. Я слыхал, что у них роман, но не задавал вопросов и ждал, пока жизнь сама все разрулит. Вот и разрулила…
Мне показалось, что Лилька сейчас упадет, и я подхватил ее.
— Не пойду к могиле, — прошептала Лилька. — Не могу смотреть, как закапывают.
Я приобнял ее и повел наугад по проходу между оградками, собирая попутно на джинсы цеплячие головки волчцов. Поодаль качались деревья. Я повел Лильку к роще. Было недалеко. Черт, подумал я. Кажется, программа «утешить и поиметь» входит в привычку… Я не удержался и пустил пробный шар.
— Как думаешь… если сейчас… зачать ребенка… в него вселится душа Виктора?
И тут же сердце заклешнило. Давно ли мне предлагали почти то же самое? Но ведь то была обычная курица, тупая мещанка-обывательница… Хотя нет. Скорее уж Карина — безалаберная богемная личность, у которой семь пятниц на неделе. Сегодня хочет одного, завтра другого… во всех смыслах.
А Лилька — проверенный человек. Три месяца назад я сам ее кинул. Испугался, как водится, что сядет на шею — баба есть баба. Отпустила без тени нытья.
Я вынырнул из омута мыслей и обнаружил, что Лилька смотрит на меня широко открытыми серо-зелеными глазами.
— Ты что?! Имей совесть, а!..
…Пили водку, закусывали плавленым сырком. Водка пролилась на землю. Плохо, видать, наливали революционеры и прочие народники на том свете. Качались деревья. Небо рыдало.

 

13

Матери, разумеется, я сказал далеко не все. Сообщил, что убит крупный чиновник, подозревают нас, банановцев, и теперь менты начнут хватать кого попало. Поэтому мне надо свинтить на месяц из города.
Мать, как ни странно, отреагировала вполне адекватно. Похоже, она даже обрадовалась. Сказала, что у нее в одной глухой деревеньке есть знакомая фермерша, и той нужны батраки — ухаживать за скотиной, окучивать картошку и так далее. Раньше мне не приходилось близко общаться с коровами, но работы я не боюсь.
Вообще, после визита в больницу мать стала куда нормальнее. Таблетки пила сама, по часам, а доктора Угробина поминала гораздо реже, хотя нет-нет, да обращалась к любимому гуру.
Дело было за небольшим — отдать «Волкодава» Карине. Книгу я, естественно, дочитал.
Но как хозяйка меня встретит? Вот вопрос.
В детстве, читая «Трех мушкетеров», я запомнил фразу: «С женщинами, возможно, он и трус, но не с мужчинами». Тогда я подумал — что за чушь, как может мужчина бояться женщину? Теперь до меня дошло.
Подходя к злосчастной калитке с фанерным дракончиком, я поеживался, но заставлял себя делать шаг за шагом, а в голове болталась мыслишка — мало ли… вдруг Карина уже не сердится… Я расскажу ей про болезнь матери, про гибель вождя… Вдруг ее женское сердце дрогнет…
Я зашел в калитку и остолбенел. На картофельной делянке, чуть подальше морковной грядки, стояла моложавая стриженая тетеха приятной, как говорится, полноты (скорее кувалда, чем медуза), в обвисшей футболке, трениках и панаме. Рядом валялась брошенная тяпка.
— Молодой человек, вам кого?
— Карину Лисицыну можно?
— Она домой уехала, в город Н.
— Как, совсем?! — кажется, я «дал петуха».
— Да нет… Получила диплом и поехала навестить родных. Через месяц вернется.
Ах, она диплом получила! Так ей уже за двадцатник! Старуха! Божий одуванчик! А все девчонкой прикидывается!
— Вы, наверное, Татьяна Васильевна?
— Она самая.
Я хотел было спросить, помирилась ли Карина с мужем, но побоялся сболтнуть лишнее, да и голос мог сорваться. Вручил книгу и попрощался.
По дороге к дому, в самом центре города, я вдруг замер. Навстречу мне медленно двигалась девушка, похожая на Карину. Она казалась бледной, как призрак, одета была в светло-светло-голубое, в самый раз для привидения, платьице. В ушах блестели серьги в форме перьев — то ли серебро, то ли сплав. Именно такие сережки носила Карина.
У меня не очень хорошая память на лица, поэтому сперва я подумал, что обознался. Ее же, типа, в городе нету! Я даже зажмурился, проверяя себя… а когда открыл глаза, видение исчезло, растворилось. Возможно, девушка свернула в проулок.
Я убито поплелся дальше. Что, если Карина вернулась к Севе, а мне теперь свекровка динаму крутит? Но тогда откуда этот срок — месяц?
…Накануне отъезда в деревню мне приснился кошмар. Мы с Кариной сидели все в том же саду-огороде на лавочке. Было уже темно, и мы жгли костер. Я хотел поцеловать девушку, но из тьмы мне навстречу проступила белая и круглая, как блин, физиономия Татьяны Васильевны. Не успел я отшатнуться, как могучая кувалда-бабенция обернулась гадюкой — да что там, анакондой! — и обвилась вокруг моего тела, давя в объятиях.
С огромным трудом я высвободился, а когда пришел в себя, то увидел, что питониха, шипя, уползает под крыльцо. Черная ночная трава шевелилась, указывая змеиный путь. Ведьма, понял я. Или оборотень? Так или иначе, нечистую силу следовало уничтожить. Неподалеку серебрился стожок сухой травы. Я накидал сена под крыльцо, взял головешку, кинул… Дом запылал, как пылал давеча фак-фуд.
А из-за угла, недовольно шипя, выползла все та же змеища. Я хотел бежать, но не мог сдвинуться с места.
И тут раздался звон. Я поднял глаза и на фоне светлеющего неба увидел церковь. Звонили в колокола. Ночь кончилась, и чары стали бессильны.
…Не открывая глаз, я сообразил, что надрывается будильник в сотовом телефоне. Пора было собираться на автобус.

 

14

До коров меня не допустили — много чести. Но в целом я жил нормально. Полдня мотыжил картошку и капусту, полол морковку, а полдня отдыхал. Остальные батраки вкалывали побольше, но я с ними не очень-то общался. Это были подзавязавшие (или подзавязнувшие?) бомжи, наркоманы и алкаши, и вряд ли мы нашли бы общий язык. Жил я в одной комнате с хозяйкиным сыном, но тому было уже за тридцатник, и тем для разговора не находилось.
Так что я либо читал — книги в доме были — либо гулял по окрестностям. Хозяйка раз в день давала каждому батраку остограммиться, но я пренебрегал казенной чаркой. Я воин.
Как-то, гуляя по лесу, я увидел девушку. Она, как обезьянка, сидела в развилке дерева и читала книгу. Я, как лисица из басни Крылова, остановился под березой и задрал голову, пытаясь прочесть заголовок. Это оказался все тот же «Волкодав» Семеновой. Преследовал он меня, что ли?
На девушке была синяя водолазка и черные брючки. Я разглядел, что ногти у ней коротко подстрижены и покрыты малиновым лаком «дунькина радость». Но я никогда не увлекался гламуром. У незнакомки были беличьи, широко расставленные глаза, вздернутый нос и полная грудь. Темные волосы длиною до плеч, похоже, не были знакомы с краской.
Мысленно я поблагодарил Карину за то, что открыла мне творчество Марии Семеновой.
Вскоре мы с Шурой — так звали новую знакомую — переместились на берег реки. Сидели, смотрели на воду и разговаривали.
Шура, как выяснилось, была родом из-под Киева. Из-за чего они с матерью и братом переехали к нам, я толком не понял. То ли у матери нашли предраковое состояние чего-то там и семья решила рвануть подальше от Чернобыля, то ли соседям не нравилось, что они говорят по-русски. Однажды в поезде мать разговорилась с сибирским казаком, и тот сказал, что в Сибири земли пустуют, деревни погибают, а если кто прибудет на постоянное место жительства, сразу же дают дом. Не мешкая, веселая семейка рванула на поиски приключений.
Брат Николай устроился в моем родном городе монтажником-высотником, а Шура пошла трудиться на пасеку. Незаметно подступила зима. Шура попросила у председателя пять мешков сахара — кормить пчел. Председатель выделил только один мешок. Зато, когда пчелы сдохли, обвинил во всем Шуру и начал трясти с нее возмещение ущерба. Вытрясти, однако, не удалось ни копья. Шура, не ставя в известность начальство, отправила пчелиные трупики в город на экспертизу. Заключение было коротким: причина гибели — голод. Денег платить не стали, но пришлось переехать в соседний поселок. Здесь, слава Богу, подобными проблемами не пахло.
— И слава Богу, — вздохнула Шура. — У меня же дочь появилась.
— Ты замужем? — спросил я.
— Нет, я удочерила Ольгу.
— Зачем?!..
— Да у меня проблемки женские, — суховато ответила Шура. — И вашего брата я не сильно люблю. А в народе говорят — в двадцать пять надо рожать первого. А то ведь у нас бабы постоянно тяжести таскают, а мужиков помочь не допросишься. После тридцати ничего может не получиться.
— Так тебе уже четвертак? — удивился я.
— Четвертак да еще годок, — улыбнулась Шура. И продолжала:
— Мне эти чиновницы говорят: а что, если Ольга вырастет и вас бросит? А я отвечаю: а разве родной сын или дочь не могут уйти? Детей, я считаю, надо растить не для себя, а для мира. Нет, я хотела ребенка, и я его получила.
Надо же, такой талант матери — и при этом абсолютно не курица! Вечная девчонка, стальной безвозрастный робот, но уж никак не наседка. Мне стало интересно. Конечно, Шура еще постарше Карины… Но на безрыбье и рак рыба. Здесь, в деревне, подкатись я к ровеснице — огребся бы так, что мало не показалось бы. А взрослая тетка — сама себе хозяйка. Братец, конечно… Монтажник-высотник — это вам не физик-химик-математик Сева. Но, во-первых, он в городе. Во-вторых, разве я Александре какого-то зла желаю? Спасибо Лильке. Научила резинками пользоваться. Да и матушка мне с собой галош напихала — ушами ешь.

 

15

Назавтра, после рабочего дня, я отправился в гости. Встретили меня приветливо, Александра даже на гитаре сыграла — правда, попсовые песни.
Приемной дочерью больше занималась Валентина Никитична (потому-то Шура имела возможность скрываться в лесу и читать), но после застолья с участием принесенной мною бутылки вина бабушка почувствовала себя плохо и прилегла, а на сцене появился некстати пробудившийся приемыш. Двухлетняя Ольга устроилась на коленях у Шуры (кстати, Шура, по закону мирового свинства, ни капли не выпила) и начала дергать вверх-вниз язычок «молнии» на материнской мастерке. Возможно, кому-то это зрелище показалось бы эротичным, но меня оно что-то не возбудило.
Впрочем, бабушке я, кажется, понравился, и она принялась усердно меня зазывать.
На другой день я рубил дрова. На третий — копал. На четвертый день мне, наконец, удалось вытащить Шуру на берег речки.
Сидя на песчаной косе, я робко взял своей намозоленной клешней такую же натруженную руку девушки… И услышал:
— Ты уверен, что тебе это надо?
— Почему же нет? — оторопел я.
— Понимаешь… Я хочу взять еще парочку детей. Мальчика и девочку. Один ребенок — не ребенок. Как ты думаешь — ты справишься с троими?
Гос-споди!.. Она что же, думает, я жениться собираюсь?!.. Откуда это ископаемое, из какой пещеры? Все нормальные бабы кое-как рожают одного ребенка, и то с целью удержать в койке мужика, а эта ищет мужика, чтобы с тремя чужими детьми возился!.. Как будто мужик обязан подстраиваться под бабу с ее закидонами! Ну-ка, что говорит по этому поводу великий Альберт Бананов?
«Женщина не может быть основным занятием мужчины в жизни — это следует знать. Женщины должны сменять друг друга. От любви к ним не стоит отказываться, но только партия — основное занятие мужчины, все остальное — побочно».
Ничего этого я не стал говорить Александре. Я продолжал к ней ходить, болтать на разные темы. Порою даже копал землю, рубил дрова, носил воду. Может быть, я подсознательно ждал — вдруг лед тронется.
Но ничего не тронулось. Когда пришла пора уезжать, Шура, Ольга и Валентина Никитична проводили меня на автобус. Ольгу несли по очереди все трое — приемная мать, неродная бабка и я.
Корабль степей уже отплывал, а я все смотрел сквозь стекло на невысокую крепенькую фигурку с двухлетней девочкой на руках — на женщину, для которой дети были важнее мужчин.

 

16

Я вернулся. Все как будто утихло. Я сдал документы на повара, прошел собеседование, и меня приняли.
Я отправился по бывшим соратникам. Но то ли потому, что лето еще не кончилось, то ли потому, что братья перетрухали хлеще меня, но ни Кольки, ни Ромки не оказалось в городе, а может, их родичи просто врали. Мать гастритника Сашки повела себя более честно. В квартиру она меня пустила, но тут же расшипелась, как змея:
— Отстаньте вы от ребенка! Мало вам Вити Горных! Здоровый мужик был, и тот нашей тюряги не выдержал! А моему-то много ли надо? Загнется на тюремной баланде, это и к бабке не ходи! У него же диета!
Скрепя сердце (и не без задней мысли) пошел я к Лильке. Полусознательно я надеялся, что ожог от гибели Виктора у нее прошел.
Я не ошибся. Ожог прошел. За столом на Лилькиной кухне сидел чертов сын Сашка и наворачивал приготовленный хозяйкой специально для него протертый суп. Меня, надо признать, тоже посадили за стол. Суп оказался не такой уж отстойный — нормальные щи, какие-то ингредиенты натерты, какие-то мелко порезаны. Сметаны, правда, не было. Лилька не стала ее доставать, чтобы не травмировать Сашку.
Но меня трясло от раздражения. Свили семейное гнездышко! Предали идею! А Родину кто будет спасать? И тут же, как назло, в голове всплыли собственные рассуждения — страна должна быть сильной, женщина обязана рожать… Может быть, там уже кто-то завязался? Но как Лилька могла… После меня, после Вити подобрать такого заморыша, хлопотать вокруг него, как наседка, щебетать, как мамочка, про супчики и лекарствишки… Когда же Лилька (при мне!) назвала Сашку «любимый», я не выдержал. Могучим усилием воли я заставил себя доесть суп, встал и сухо распрощался. Меня не удерживали. Ни о какой идейной борьбе мы так и не поговорили. Какая борьба в курятнике… Сашку я где-то понимал, но от Лильки я такого не ожидал. Предательница!..
Все это страшно меня взбесило. Я вышел на улицу, вдохнул свежего ветра… И вдруг понял, что отсюда три автобусных остановки до Каринкиной дачи.
Возможно, Каринки там нету… Ладно! Хоть подышу.
Я погружался в прошлое. Переулок… Калитка с дракончиком… Скрип…
— Кирилл, ты?!..
Дальше я потерял ощущение времени и пространства…

 

17

Раньше я не верил, что секс может увести в какой-то волшебный мир. Но теперь… Мы встречались каждый день и открывали друг друга заново. Физик-химик-математик Сева вместе с матушкой, казалось, совсем ушли с горизонта, однако моя волшебная фея продолжала обитать в чужом замке.
Ближе к сентябрю я очнулся и вспомнил, что я все-таки член банановской ячейки. Но ведь соратники мои разбежались… А мне было необходимо обсудить нынешнее существование России с кем-то умным.
И тут я вспомнил про Олега — того мужика, что помогал нам громить фак-фуд, а затем посоветовал рассыпаться по щелям.
Недолго думая, я завалился к Олегу домой. Мне повезло. Олег работал посменно и в данный момент был дома. Жена с сыном отправились в Диснейленд (экая непоследовательность для жены патриота!), но в любую минуту могли вернуться. Олег на скорую руку сготовил бутерброды с адыгейским сыром и огурцом, налил термос зеленого чая и предложил погулять.
Мы пошли на берег Балахоновки. Ширина этой речки, вернее, ручейка, составляла сантиметров тридцать, но берега были крутые и сыпучие. Сюда мало кто забредал — разве что алконавты пили в соседней рощице. Порою сюда приходили дети с родителями или подростки целой компанией — брызгались водой из бутылок, но сейчас берег казался необитаемым. Можно было смело говорить о политике.
Мы постелили пакеты, куртки, сели и принялись за трапезу.
— Витю Горных сгубила демонстративность, — заметил Олег. — Я тебе секрет открою: Бананов тоже не без этого. Обратить на себя внимание, а там хоть трава не расти. Но на этом Виктор и погорел. Как бы на том и Бананову не споткнуться.
— А что ты посоветуешь? — спросил я.
— Вспомни Великую Отечественную, — понизил голос Олег. — Партизан должен быть незаметным. Тогда он большего добьется.
— Что, прямо по-серьезному воевать предлагаешь? — поежился я.
— Все быть может, — тихо сказал Олег. — Хотя… Вот посмотри. Сколько экспериментов ставили на русских, начиная с Петра, а народ живет, как жил, а на спущенные сверху указы чихает и правильно делает. Так что, может, и без войны обойдется. Переварим новую отраву, а то и выплюнем. Я вот что хотел предложить. У меня же камера… Слыхал, кино «Похабовск» снимают?
— Ага, — кивнул я, — но это же, кажется, не про землепроходцев? Не про Якова Похабова? Это же что-то современное?
— Возможно. Но давай мы попробуем снять нормальное историческое кино про наш город. Есть же вполне достойные повести. «Артамошка Лузин» Кунгурова, «За стенами острога» Дмитрия Сергеева. Не читал?
— Нет.
— Почитай. Вот только где взять костюмы…
— Я знаю одну девчонку, она умеет шить старинное платье. Бывшая ролевичка.
— Ого! — Олег явно обрадовался.
А я задумался о другом.
— Слушай, Олег… — я оробел, как викинг, обратившийся за советом к конунгу. — Допустим, правда, придется воевать. Тебя схватят. Ты же диетчик! Что ты будешь делать в тюрьме?
— На крайний случай у меня есть путь Вити Горных, — отвечал Олег, жуя стебелек.
— Но у тебя жена и ребенок!
— Жена видела, кого выбирала, — отозвался Олег. — А сын… Вырастет — поймет.
— А если в залог возьмут?
— Бабы прячут сыновей от армии, а я что, хуже? — улыбнулся Олег.
Да… Не всех воинов еще выбили, размышлял я по дороге домой. И попалась же Олегу понимающая жена!
И вдруг я вспомнил разговор возле фак-фуда.

«Допустим, ты девицу какую спьяну пожалел да «канарейку» словил… Вылечился у частников, ни позора, ничего. А печень тебе поддала, и желудок за собой потянула».

Та-ак… Олег на диете уже лет пять. А сыну его восемь. Выходит, Олег изменял жене? И все равно они вместе?! Фига се…
Но спрашивать об этом у Олега я, конечно, не буду. Даже если случай представится.

 

18

Спасибо, хоть Олег поддержал меня в этой жизни. Потому что едва я переступил порог нашего с Кариной замка, как на меня обрушился новый удар. Менее трагичный, чем раньше, гораздо более обыденный, но такой неожиданный…
Едва я попытался обнять Карину, увлечь ее на ложе любви, как моя фея змейкой вывернулась из рук и даже стулом от меня загородилась. Я, естественно, спросил, в чем дело. Карина подошла к окну и уставилась в стекло, как будто могла найти ответ в саду. Наконец сказала:
— Мой повелитель… У тебя будет наследник.
Я слыхал, что бабы так поступают с другими, но я-то особенный! Господи, какое предательство! Я же предупреждал ее, что дети мне не нужны!..
— Помнишь, ты видел меня в городе, — продолжала Карина. — Я как раз была после операции. Но надо месяц переждать. Я прожила весь июль у Татьяны Васильевны. А Севка, паразит, уперся и ни в какую. Я опять сбежала на дачу. А тут ты… Ну, думаю, судьба…
Судьба у нее! Придушу сейчас собственными руками, вот и будет судьба! Как раз стоит спиной. Вот подкрадусь и…
Господи!.. Слыхал я, что заложена в разных подонках программа — поиметь и убить, чтобы меньше гадов по земле бегало. Неужели и во мне?! Ох, позорище…
Я закричал, что не могу позволить себе быть отцом, что я не отец, а боец!..
— Почему ты не сказала мне, что сделала операцию?
— А ты спрашивал?
Не помню, что я еще вопил… Карина по-прежнему смотрела в сад. Я даже подумал, ей стыдно. Но тут она заговорила.
— Слыхал изречение? Ты человек, а я волк. Но я больше человек, чем ты, а ты больше волк, чем я. Я бы сказала по-другому. Я женщина, а ты мужчина. Но ты больше женщина, чем я, а я больше мужчина, чем ты. Уходи, если хочешь. Бывало, что сыновья брошенных рабынь вырастали в славных воинов.
Нет, она еще издевается!
Было в моей жизни два случая… В шестом классе я писал рассказы про то, как янки завоевывали другие планеты, а русские защищали туземцев. Там было довольно много жестокостей. И привязался ко мне в летнем лагере десятилетний пацан — дай почитать да дай почитать. А я считал, что ему рано. Чертов дятел выкрал у меня блокнот и закрылся в сортире, да еще пригрозил через дверь, что бросит рукопись в унитаз. К счастью, у меня нашлась группа поддержки. В осажденную крепость пустили «утку» — сообщили, что меня рядом нет. Дверь распахнулась…
Я сначала ощутил, что сжимаю руки на горле Гошки, затем до меня, как сквозь воду, дошло, что же я творю, и тут я услышал голоса дружков — типа, что ты делаешь, отпусти. Я разжал пальцы. Странно, однако никто меня не выдал, и даже Гошка продолжал лезть ко мне. Наверное, думал, что я его душил в шутку.
Год назад мы с одноклассником Петром шли по улице и жарко спорили о политике. А мимо проезжали рокеры, один за другим. Я так разозлился на Петра, что готов был толкнуть его прямо под мотоцикл. Удержался, конечно.
Теперь же я не знал, совладаю ли с собой. Если бы я заговорил с Кариной, я бы нагрубил. Если бы подошел… Нет, лучше не проверять.
Наверное, многие скажут, что я поступил некрасиво. Надо было логически доказать Карине, что сейчас не время рожать, что в наше время баба без квартиры, да еще с ребенком, никому не нужна, и еще сорок бочек в том же духе. Но я спинным мозгом догадывался, что у меня талант воина, а у Карины Лисицыной талант матери, так же как у той Шуры из деревни, и убеждать ее бесполезно.
Я спас Карину от самого себя. Не прощаясь, я подошел к входной двери, открыл ее, вышел… Карина за мной не побежала. Возможно, она не сразу заметила мое отсутствие. А может быть, каждая современная женщина делает выбор между мужчиной и ребенком.

 

19

Впервые за очень долгий срок я пришел домой пьяным. Мать в последнее время стала получше и почти не поминала Угробина. Сейчас она, разумеется, спросила, в чем дело. Я ответил, что одна девчонка от меня залетела.
— Она не из вашей компании? — осторожно осведомилась мать.
— Да не… Вообще левая.
Кажется, мать облегченно вздохнула.
— А сколько ей лет?
— Точно не знаю, но больше двадцатника.
Мало-помалу мать вытрясла из меня все про Каринку. Наверное, подсознательно я хотел посоветоваться, как тогда с Олегом. Мать слегка испугалась, узнав, что Каринка, типа, замужем, но я ее заверил, что физик-химик-математик Сева, во-первых, кажется, человек неспортивный, а во-вторых, плевать хотел на такую, как бы, жену.
— Знаешь, о чем я думаю? — протянула мать.
— Ну?
— Если у тебя будет ребенок, вряд ли тебя возьмут в армию.
— Я тоже об этом думал, — признался я. Я и правда вспомнил об этом по дороге домой.
— Необязательно устраивать пышную свадьбу, — размечталась мать. — Заплатить за регистрацию — и хватит…
Господи, на что готовы бабы, лишь бы уберечь сыновей от армии и отлучить от политики! Насчет армии я согласен, а вот насчет политики — обломится. Если что, буду вроде Олега.
— Хочешь, я съезжу с тобой на дачу и попробую вас помирить? — загорелась мать.
Я мотнул головой. Еще чего не хватало.

 

20

Назавтра шел сильный дождь, но ждать я не мог. Жизнь вообще похожа на компьютерную игру, где сверху все время что-то падает. Сегодня разруливаешь одну проблему, завтра — другую. Не будешь разруливать — придавит, как кирпичами, и не выберешься.
В то же время ехать было стыдно. Что Каринка обо мне знает? То я ухожу, хлопнув дверью, то смываюсь по-тихому. Еще решит, что я предлагаю ей себя, потому что боюсь идти в армию. И тут мне показалось, что я слышу голос Олега.
«И это есть, конечно. Но разве это тебе мешает делать доброе дело? Наоборот, помогает!»
Словом, полдня я промаялся дома, а часам к четырем сел на автобус и покатил в садоводство.
Конечная остановка… Переулок… Калитка с фанерным дракончиком… Сад… Крыльцо…
С навеса нещадно лило. Дверь была заперта, а из щели торчал лист бумаги. Я достал записку и развернул, ни секунды не сомневаясь, что послание адресовано мне.
«Уважаемая Татьяна Васильевна! После всего, что случилось, я не могу оставаться на Вашей даче. Я поехала в У. Там есть театр — один на весь городок, и в нем вакансии костюмера и декоратора. Думаю, возьмут не тем, так другим. По мне пока ничего не видно. Кажется, там дают жилье. А еще, я слышала, можно поселиться в самом здании театра. У меня в У. живет однокурсница. Если я задержусь, то переночую у нее, а если нет — вернусь к вечеру. Спасибо Вам за все!.. Карина».
К счастью, я знал, что ключ лежит под крыльцом на условленном месте. Я зашел в дом и начал стряпать драники. Это успокаивало. Все-таки недаром я выбрал профессию повара.
Ладно. Переночую на даче. Если Карина до вечера не вернется, завтра поеду в У. Два часа на электричке или час на маршрутке. Найду театр, зайду, поговорим…
Стоп! Я же знаю номер ее сотика! Сколько раз приходил без звонка, а теперь вот позвонить решил.
Дрожащими пальцами я стал нажимать кнопки. И тут в саду послышался шорох. Я встал и решительно направился к двери. А вдруг шпана, мелькнула трусливая мысль. Поделом было бы…
Сквозь пелену дождя ко мне летела легонькая девичья фигурка.
— Пошли драники есть, — пригласил я с порога.
Карина зашла, повесила плащ и заговорила так, словно вчера ничего не произошло.
— Записку читал?
— Да.
— Короче, обломили меня. Им нужен специалист со стажем.
И тогда я сказал:
— Переезжай к нам. Мать согласна.
И мы принялись за ужин.

 

Архив номеров

Новости Дальнего Востока